ИМРЕ ЛАКАТОС

ИМРЕ ЛАКАТОС

ИСТОРИЯ НАУКИ И ЕЕ РАЦИОНАЛЬНЫЕ РЕКОНСТРУКЦИИ

«Философия науки без истории науки пуста; история науки без философии науки слепа». Руководствуясь этой перефразировкой кантовского изречения, мы в данной статье попытаемся объяснить, как историография науки могла бы учиться у философии науки и наоборот. В статье будет пока­зано, что (а) философия науки вырабатывает норма­тивную методологию, на основе которой историк рекон­струирует «внутреннюю историю» и тем самым дает рациональное объяснение роста объективного знания; (б) две конкурирующие методологии можно оценить с помощью нормативно интерпретированной истории; (с) любая рациональная реконструкция истории нуж­дается в дополнении эмпирической (социально-психо­логической) «внешней историей».

Существенно важное различение между нормативно- внутренним и эмпирически-внешним понимается по-разному в каждой методологической концепции. Внутрен­няя и внешняя историографические теории в совокуп­ности в очень большой степени определяют выбор про­блем историком. Отметим, однако, что некоторые наи­более важные проблемы внешней истории могут быть сформулированы только на основе некоторой методоло­гии; таким образом, можно сказать, что внутренняя история является первичной, а внешняя история — вто­ричной. Действительно, в силу автономии внутренней (но не внешней) истории внешняя история не имеет су­щественного значения для понимания науки.

1. КОНКУРИРУЮЩИЕ МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ КОНЦЕПЦИИ:

РАЦИОНАЛЬНАЯ РЕКОНСТРУКЦИЯ КАК КЛЮЧ

К ПОНИМАНИЮ РЕАЛЬНОЙ ИСТОРИИ

В современной философии науки в ходу различные методологические концепции, но все они довольно силь­но отличаются от того, что обычно понимали под «ме­тодологией» в XVII веке и даже в XVIII веке. Тогда надеялись, что методология снабдит ученых сводом ме­ханических правил для решения проблем. Теперь, эта надежда рухнула: современная методологическая кон­цепция, пли «логика открытия», представляет собой просто ряд правил (может быть, даже не особенно свя­занных друг с другом) для оценки готовых, хорошо .сформулированных теорий. Такие правила или систе­мы оценок часто используются также в качестве «тео­рий научной рациональности», «демаркационных критериев» или «определений науки». Эмпирическая пси­хология и социология научных открытий находятся, конечно, за пределами действия этих нормативных пра­вил.

4 стр., 1729 слов

Музыкальная психология как наука: история становления и предметная область

Е.Г. Царькова Секция: Музыкальная педагогика: ценности и технологии. * факт электронной публикации согласован с руководством СГК им. Л.В. Собинова   Зарождение музыкальной психологии как суммы эмпирических знаний о воздействии музыки на человека можно отнести к глубокой древности, ко времени выделения эмоционально-выразительных интонаций и их звуковых аналогий в самостоятельный вид общения. ...

В этом разделе статьи я дам краткий очерк четырех различных «логик открытия». Характеристикой каждой из них служат правила, согласно которым происходит (научное) принятие или отбрасывание теорий или ис­следовательских программ. Эти правила имеют двойную функцию. Во-первых, они функционируют в каче­стве кодекса научной честности, нарушать который не­простительно; во-вторых, они выполняют функцию жесткого ядра (нормативной) историографической исследовательской программы. Именно эта вторая функция будет в центре моего внимания.

А. Индуктивизм

Одной из наиболее влиятельных методологий науки шляется индуктивизм. Согласно индуктивизму, только те суждения могут быть приняты в качестве научных, которые либо описывают твердо установленные факты,

либо являются их неопровержимыми индуктивными обобщениями. Когда индуктивист принимает некоторое научное суждение, он принимает его как достоверно истинное, и, если оно таковым не является, индуктивист отвергает его. Научный кодекс его суров: сужде­ние должно быть либо доказано фактами, либо выведено — дедуктивно или индуктивно — из ранее доказанных суждений.

Каждая методология имеет свои особые эпистемологические и логические проблемы. Индуктивизм, например, должен надежно установить истинность «фактуальных» суждений и обоснованность индуктивных выводов. Некоторые философы столь озабочены решением своих эпистемологических и логических проблем, что так и не достигают того уровня, на котором их мог­ла бы заинтересовать реальная история науки. Если действительная история не соответствует их стандартам, они, возможно, с отчаянной смелостью предложат на­чать заново все дело науки. Другие принимают то или иное сомнительное решение своих логических и эпистемологических проблем без доказательства и обращаются

Однако теории, дополняющие фальсификационизм, не обязаны ограничиваться рассмотрением только чисто интеллектуальных влияний. Следует подчеркнуть (вслед за Агасси), что фальсификационизм в не меньшей сте­пени, чем индуктивизм, совместим с воззрениями о влиянии внешних факторов на научный прогресс. Един­ственное различие в этом отношении между индуктивизмом и фальсификационизмом состоит в том, что, в то время как для первого «внешняя» теория призвана объ­яснять открытие фактов, для второго она должна объяснять изобретение научных теорий, так как выбор фактов (то есть выбор «потенциальных фальсификаторов») для фальсификациониста прежде всего детерминирован внутренне, то есть соответствующими теориями.

6 стр., 2917 слов

Семинар 1. По теме: «Общее представление о методологии науки. Специфика методологии психологии».

Требования к результатам освоения дисциплины В результате освоения дисциплины студент должен: Знать: об основных методологических принципах построения психологического исследования в контексте общенаучной методологии. Уметь: строить собственные исследования с учетом избранной методологический основы. .Владеть: способностью к анализу и организации психологического исследования с учетом всех ...

Для историка-фальсификациониста особую проблему представляет «ложное сознание» — «ложное», конечно, с точки зрения его теории рациональности. Почему, на­пример, некоторые ученые считают решающие экспери­менты скорее позитивными и верифицирующими, чем не­гативными и фальсифицирующими? Для решения этих проблем именно фальсификационист Поппер разработал — лучше, чем кто-либо до него, — концепцию о расхождении объективного знания (в его «третьем мире») с искаженными отображениями этого знания в индиви­дуальном сознании. Тем самым он открыл путь для проведения моего различения между внутренней и внеш­ней историей.

D. Методология научно-исследовательских программ

Согласно моей методологической концепции, исследо­вательские программы являются величайшими научными достижениями и их можно оценивать на основе прогрес­сивного или регрессивного сдвига проблем; при этом научные революции состоят в том, что одна исследова­тельская программа (прогрессивно) вытесняет другую. Эта методологическая концепция предлагает новый способ рациональной реконструкции науки. Выдвигаемую мною методологическую концепцию легче всего изло­жить, противопоставляя ее фальсификационизму и кон­венционализму, у которых она заимствует существенные элементы.

У конвенционализма эта методология заимствует раз­решение рационально принимать по соглашению не только пространственно-временные единичные «фактуальные утверждения», но также и пространственно-временные универсальные теории, что дает нам важнейший ключ для понимания непрерывности роста науки. В соответствии с моей концепцией фундаментальной единицей оценки должна быть не изолированная теория или совокупность теорий, а «исследовательская программа». Последняя включает в себя конвенционально принятое (и поэтому «неопровержимое», согласно заранее избранному решению) «жесткое ядро» и «позитивную эвристику», которая определяет проблемы для исследования, выделяет защитный пояс вспомогательных гипотез, видит аномалии и победоносно превращает их в подтверждающие примеры — все это в соответствии с зара­нее разработанным планом. Ученый видит аномалии, но, поскольку его исследовательская программа выдерживает их натиск, он может свободно игнорировать их. Не аномалии, а позитивная эвристика его программывот что в первую очередь диктует ему выбор проблем.

6 стр., 2782 слов

Программа научно-исследовательской практики

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Алтайский государственный университет» Факультет психологии УТВЕРЖДАЮ Первый проректор по учебной работе __________________ Г.В. Лаврентьев «30» апреля 2011 г. Направление подготовки 030300 Психология Специализированная программа подготовки ...

И лишь тогда, когда активная сила позитивной эври­стики ослабевает, аномалиям может быть уделено боль­шее внимание. В результате методология исследова­тельских программ может объяснить высокую степень автономности теоретической науки, чего не может сде­лать несвязанная цепь предположений и опровержений наивного фальсификациониста. То, что для Поппера, Уоткинса и Агасси выступает как внешнее, метафизическое влияние на науку, здесь превращается во внутреннее— в «жесткое ядро» программы.

Картина научной игры, которую предлагает методо­логия исследовательских программ, весьма отлична от подобной картины методологического фальсификационизма. Исходным пунктом здесь является не установ­ление фальсифицируемой (и, следовательно, непротиво­речивой) гипотезы, а выдвижение исследовательской программы. Простая «фальсификация» (в попперовском смысле) не влечет отбрасывания соответствующего ут­верждения. Простые «фальсификации» (то есть ано­малии) должны быть зафиксированы, но вовсе не обя­зательно реагировать на них. В результате исчезают ве­ликие негативные решающие эксперименты Поппера: «решающий эксперимент» — это лишь почетный титул, который, конечно, может быть пожалован определенной аномалии, но только спустя долгое время после того, как одна программа будет вытеснена другой. Согласно Попперу, решающий эксперимент описывается некоторым принятым базисным утверждением, несовместимым с теорией; согласно же методологии научно-исследова­тельских программ, никакое принятое базисное утверж­дение само по себе не дает ученому права отвергнуть теорию. Такой конфликт может породить проблему (бо­лее или менее важную), но ни при каких условиях не , может привести к «победе». Природа может крикнуть: «Нет!», но человеческая изобретательность — в проти­воположность мнению Вейля и Поппера — всегда спо­собна крикнуть еще громче. При достаточной находчи­вости и некоторой удаче можно на протяжении длитель­ного времени «прогрессивно» защищать любую теорию, даже если эта теория ложна. Таким образом, следует отказаться от попперовской модели «предположений и опровержений», то есть модели, в которой за выдвиже­нием пробной гипотезы следует эксперимент, показы­вающий безошибочность: ни один эксперимент не яв­ляется решающим в то время — а тем более до време­ни,— когда он проводится (за исключением, может быть, его психологического аспекта).

2 стр., 892 слов

ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ КАК ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ; ИСТОРИЯ ВОЗНИКНОВЕНИЯ, ОСНОВАТЕЛИ И ЗНАЧИМЫЕ АДЕПТЫ

Содержание Введение 3 1 Сущность деятельностного подхода 4 2 Культурно-историческая концепция развития психики Л.С. Выготского 7 3 Теория деятельности А.Н. Леонтьева 9 3.1 Структура деятельности 10 3.2 Потребностно-мотивационные аспекты деятельности 12 3.3 Внешняя и внутренняя деятельность 14 4 Деятельностно-субъектный подход С.Л. Рубинштейна 16 5 Последователи психологической теории деятельности ...

Необходимо указать на то, что методология научно-исследовательских программ является гораздо более зу­бастой, чем конвенционализм Дюгема: вместо того чтобы отдавать решение вопроса, когда следует отка­заться от некоторой «структуры», на суд неясного дю-гемовского здравого смысла, я ввожу некоторые же­сткие попперовские элементы в оценку того, прогресси­рует ли некоторая программа или регрессирует и вытес­няет ли одна программа другую, то есть я даю критерии прогресса и регресса программ, а также правила устране­ния исследовательских программ в целом. Исследовательская программа считается прогрессирующей тогда, когда ее теоретический рост предвосхищает ее эмпирический рост, то есть когда она с некоторым успехом может предсказывать новые факты («прогрессивный сдвиг проблем»); программа регрессирует, если ее теоретический рост отстает от ее эмпирического роста, то есть когда она дает только запоздалые объяснения либо случайных открытий, либо фактов, предвосхищае­мых и открываемых конкурирующей программой («регрессивный сдвиг проблем»). Если исследовательская программа прогрессивно объясняет больше, нежели конкурирующая, то она «вытесняет» ее и эта конкурирующая программа может быть устранена (или, если угодно, «отложена»).

(В рамках исследовательской программы некоторая теория может быть устранена только лучшей теорией, то есть такой теорией, которая обладает большим эмпи­рическим содержанием, чем ее предшественница, и часть этого содержания впоследствии подтверждается. Для такого замещения одной теории лучшей первая теория не обязательно должна быть «фальсифицирована» в попперовском смысле этого термина. Таким образом, научный прогресс выражается скорее в осуществлении верификации дополнительного содержания теории, чем в обнаружении фальсифицирующих примеров. Эмпи­рическая «фальсификация» и реальный «отказ» от тео­рии становятся независимыми событиями. До моди­фикации теории мы никогда не знаем, как бы она могла быть «опровергнута», и некоторые из наиболее интерес­ных модификаций обусловлены «позитивной эвристикой» исследовательской программы, а не аномалиями. Одно только это различие имеет важные следствия и приво­дит к рациональной реконструкции изменений в науке, совершенно отличной от реконструкции, предложенной Поппером .)

8 стр., 3756 слов

Рабочая программа 25

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СОЦИАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Филиал РГСУ в г. Чебоксары Факультет социальной работы Кафедра психологии и педагогики НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ РАБОТЫ Направление подготовки 030300.62 Психология Квалификация (степень) выпускника Бакалавр Формы обучения очная, очно-заочная, заочная Чебоксары 2013 г. УДК 378.14 ББК 74.5 Рабочая ...

Очень трудно решить — особенно с тех пор, как мы отказались от требования прогрессивности каждого от­дельного шага науки, — в какой именно момент опре­деленная исследовательская программа безнадежно рег­рессировала или одна из двух конкурирующих программ получила решающее преимущество перед другой. Как и в дюгемовском конвенционализме, в нашей методоло­гической концепции не может существовать никакой обязательной (не говоря уже о механической) рацио­нальности. Ни логическое доказательство противоречи­вости, ни вердикт ученых об экспериментально обнару­женной аномалии не могут одним ударом уничтожить исследовательскую программу. «Мудрым» можно быть только задним числом.

В предлагаемом нами кодексе научной честности скромность и сдержанность играют большую роль, чем в других кодексах. Всегда следует помнить о том, что, даже если ваш оппонент сильно отстал, он еще может догнать вас. Никакие преимущества одной из сторон нельзя рассматривать как абсолютно решающие. Не су­ществует никакой гарантии триумфа той или иной про­граммы. Не существует также и никакой гарантии ее крушения. Таким образом, упорство, как и скромность, обладает большим «рациональным» смыслом. Однако успехи конкурирующих сторон должны фиксироваться и всегда делаться достоянием общественности.

(Здесь мы должны хотя бы упомянуть основную эпи-стемологическую проблему методологии научно-иссле­довательских программ. Подобно методологическому фальсификационизму Поппера, она представляет собой весьма радикальный вариант конвенционализма. И ана­логично фальсификационизму Поппера, она нуждается в постулировании некоторого внеметодологического ин­дуктивного принципа — для того, чтобы связать (хотя бы как-нибудь) научную игру в прагматическое приня­тие и отбрасывание высказываний и теорий с правдо­подобием. Только такой «индуктивный принцип» может превратить науку из простой игры — в эпистемологи-чески рациональную деятельность, а множество свобод­ных скептических игр, разыгрываемых для интеллектуальной забавы, в нечто более серьезное — в подверженное ошибкам отважное приближение к истинной картине мира.)

9 стр., 4291 слов

Теория науки Макса Вебера

Министерство Образования РФ Воронежский государственный университет Факультет Компьютерных наук Теория науки Макса Вебера Выполнил: студент 3его курса Шадчнев Евгений Проверила: Верецкая Алла Ивановна Воронеж 2002 Универсализация знания об условиях и связях общественно объединяющих действий не только не ведёт к их рационализации но, скорее, наоборот. «Дикарь» знает неизмеримо больше об ...

Подобно любой другой методологической концепции, методология научно-исследовательских программ вы­двигает свою историографическую исследовательскую программу. Историк, руководствующийся этой программой, будет отыскивать в истории конкурирующие исследовательские программы, прогрессивные и регрессивные сдвиги проблем. Там, где историк дюгемовского толка видит революцию единственно в простоте теории (как, например, в случае революции Коперника), он будет находить длительный процесс вытеснения прогрес­сивной программой программы регрессирующей. Там, где фальсификационист видит решающий негативный эксперимент, он будет «предсказывать», что ничего по­добного не было, что за спиной любого якобы решаю­щего эксперимента, за каждым видимым столкновением между теорией и экспериментом стоит скрытая война на истощение между двумя исследовательскими програм­мами. И только позднее— в фальсификационистской ре­конструкции — исход этой войны может быть связан с проведением некоторого «решающего эксперимента».

Подобно любой другой теории научной рациональ-ности, методология исследовательских программ должна быть дополнена эмпирической внешней историей. Никакая теория рациональности никогда не сможет дать ответ на вопросы о том, почему определенные научные школы в генетике отличаются друг от друга или вследствие каких причин зарубежная экономическая по мощь стала весьма непопулярной в англосаксонских странах в 60-х годах нашего столетия. Более того, для объяснения различной скорости развития разных иссле­довательских программ мы можем быть вынужденными обратиться к внешней истории. Рациональная реконструкция науки (в том смысле, в котором я употребляю этот термин) не может быть исчерпывающей в силу того, что люди не являются полностью рациональными существами, и даже тогда, когда они действуют рацио­нально, они могут иметь ложные теории относительно собственных рациональных действий.

Методология исследовательских программ проводит весьма отличную демаркационную линию между внут­ренней и внешней йсторией по сравнению с той, которую принимают другие теории рациональности. К примеру, то, что для фальсификациониста выступает как феномен (к его прискорбию, слишком часто встречающийся) иррациональной приверженности ученых к «опровергну­той» или противоречивой теории, который он, конечно, относит к внешней истории, на основе моей методологии вполне можно объяснить, не прибегая к внешней истории, — как рациональную защиту многообещающей исследовательской программы. Далее, успешные предсказания новых фактов, представляющие собой серьезные свидетельства в пользу некоторой исследовательской программы и являющиеся поэтому существенными частями внутренней истории, не важны ни для индуктивиста, ни для фальсйфикациониста. Для индуктивиста и фальсификациониста фактически не имеет значения, предшествовало открытие фактов теории или последовало за ее созданием: решающим для них является лишь их логическое отношение. «Иррациональное» влияние такого стечения обстоятельств, благодаря которому теория предвосхитила открытие определенного факта, не имеет, по их мнению, значения для внутренней истории. Такие предвосхищения представляют собой «не доказательство, а (лишь) пропаганду». Вспомним неудовлетворенность Планка по поводу предложенной им в 1900 году формулы излучения, которую он рассматривал как «произвольную». Для фальсйфикациониста эта фор­мула была смелой, фальсифицируемой гипотезой, а не­доверие, которое испытывал к ней Планк, являлось нерациональным настроением, объяснимым только на ос­нове психологии. Однако, с моей точки зрения, недо­вольство Планка можно объяснить в рамках внутренней истории: оно выражало рациональное осуждение теории ad hoc. Можно упомянуть и еще один пример: для фальсификационизма неопровержимая «метафизика» имеет лишь внешнее интеллектуальное влияние; согласно же моему подходу, она представляет собой существенную часть рациональной реконструкции науки.

Большинство историков до сих пор стремится рас­сматривать решение некоторых важных проблем исто­рии науки как монополию экстерналистов. Одной из них является проблема весьма частых одновременных науч­ных открытий. То, что считается «открытием», и в ча­стности великим открытием, зависит от принятой мето­дологии. Для индуктивиста наиболее важными открытиями являются открытия фактов, и, действительно, та­кие открытия часто совершаются одновременно несколь­кими учеными. Для фальсификациониста великое от­крытие состоит скорее в открытии некоторой теории, не­жели в открытии факта. Как только теория открыта (или, скорее, изобретена), она становится обществен­ным достоянием, и нет ничего удивительного в том, что несколько людей одновременно будут проверять ее и одновременно сделают (второстепенные) фактуальные открытия. Таким образом, ставшая известной теория вы­ступает как призыв к созданию независимо проверяемых объяснений более высокого уровня. Например, если уже известны эллипсы Кеплера и элементарная динамика Галилея, то одновременное «открытие» закона обратной квадратичной зависимости не вызовет большого удивления: поскольку проблемная ситуация известна, одновременные решения можно объяснить исходя из чисто внутренних оснований. Однако- открытие новой проблемы нельзя объяснить столь же легко. Если историю науки понимают как историю конкурирующих исследовательских программ, то большинство одновременных открытий— теоретических или фактуальных — объясняются тем, что исследовательские программы являются общим достоянием и в различных уголках мира многие люди работают по этим программам, не подозревая о существовании друг друга. Однако действительно новые, главные, революционные открытия редко происходят одновременно. Некоторые якобы одновременные открытия новых программ лишь кажутся одновременными благодаря ложной ретроспекции: в действительности это разные открытия, только позднее совмещенные в одно.

Излюбленной областью экстерналистов была родственная проблема — о том, почему спорам о приоритете придавали столь большое значение и тратили на них так много энергии. Индуктивист, наивный фальсификационист или конвенционалист могли объяснить это только внешними обстоятельствами, но в свете методологии исследовательских программ некоторые споры о приоритете являются существенными проблемами внутренней истории, так как в этой методологии наиболее важным для рациональной оценки становится то, какая из конкурирующих программ была первой в предсказании нового факта, а какая была согласована с этим теперь уже известным фактом лишь позднее. Некоторые споры о приоритете можно объяснить интеллектуальным интересом, а не просто тщеславием и честолюбием. Тогда обнаруживается важность того обстоятельства, что тео­рия Тихо Браге, например, лишь post hoc преуспела в объяснении наблюдаемых фаз Венеры и расстояния до нее, а впервые это было точно предсказано коперникан-цами52, или что картезианцы умели объяснить все то, что предсказывали ньютонианцы, но только post hoc. Оптическая же теория ньютонианцев объясняла post hoc многие феномены, которые были предвосхищены и впер­вые наблюдались последователями Гюйгенса .

Все эти примеры показывают, каким образом многие проблемы, которые для других историографии были внешними, методология научно-исследовательских программ превращает в проблемы внутренней истории.

Но иногда граница сдвигается в противоположном направ­лении. Например, может существовать эксперимент, ко-торый сразу же — при отсутствии лучшей теории — был признан негативным решающим экспериментом. Для фальсификациониста такое признание является частью внутренней истории, для меня же оно не рационально и его следует объяснить на основе внешней истории.

(Пояснение. Методология исследовательских про­грамм Пыла подвергнута критике Фейерабендом и Ку­ном. Согласно Куну, «[Лакатос] должен уточнить критерии, которые можно использовать в определенный период, для того чтобы отличить прогрессивную исследовательскую программу от регрессивной.

В противном случае его рассуждения ничего не дают нам. В действительности же я даю такие критерии. Но Кун ду­мает, по-видимому, что «(мои) стандарты имеют прак­тическое применение только в том случае, если они сое-динены с определенным временным интервалом (то, что кажется регрессивным сдвигом проблемы, может быть началом весьма длительного периода прогресса )». По­скольку я не уточняю таких временных интервалов, Фейерабенд делает вывод, что мои стандарты представ­ляют собой не более чем красивые слова. Аналогич-ные замечания былн сделаны Масгрейвом о письме, со­держащем серьезную конструктивную критику раннего наброска данной статьи. В этом письме он требует, на­пример, чтобы я уточнил, в какой момент догматическая приверженность некоторой программе должна быть объ­яснена «внешними», а не «внутренними» обстоятель­ствами.

Я попытаюсь объяснить, почему подобные возражения бьют мимо цели. Можно рационально придержи-ваться регрессирующей программы до тех пор, пока ее не обгонит конкурирующая программа и даже после этого. Однако то, чего нельзя делать, — это способствовать ее слабой публичной гласности Фейерабенд и Кун соединяют методологическую оценку некоторой программы с жесткой эвристпческой рекомендацией относительно того, что нужно делать. Это означает совершенно рационально играть в рискованную игру; иррациональный момент состоит в том, что обманываются в отношении степени этого риска.

Это не означает очень большой свободы выбора, как может показаться тем, кто придерживается регресси­рующей программы, так как подобная свобода возможна для них главным образом лишь в частной жизни. Редакторы научных Журналов станут отказываться публиковать их статьи, которые, в общем, будут содержать либо широковещательные переформулировки их позиции, либо изложение контрпримеров (или даже конкурирующих программ) посредством лингвистических ухищрений ad hoc. Организации, субсидирующие науку, будут отказывать им в финансировании.

Эти рассужленнм дают ответ также на возражение Масгрейва путем разделения приверженности регресси­рующей программе на рациональную и иррациональную (нлн на честную и нечестную).

Они проливают также новый свет на различение между внутренней и внешней историей. Они показывают, что одной внутренней истории достаточно для изображения истории науки в абстрактном виде, включая и регрессивные сдвиги проб­лем. Внешняя же история объясняет, почему некоторые люди имеют ложные мнения относительно научного прогресса и каким образом эти ложные мнения могут влиять на их научную деятельность).

Е. Внутренняя и внешняя история

Мы кратко рассмотрели четыре теории рациональ­ности научного прогресса, или логики научного иссле­дования. Было показано, каким образом каждая из них предлагает определенную теоретическую структуру для рациональной реконструкции истории науки.

Так, внутренняя_ история для индуктивизма состоит из признанных открытий несомненных фактов и так на­зываемых индуктивных обобщений. Внутренняя история для конвенционализма складывается из фактуальных открытий, создания классифицирующих систем и их за­мены более простыми системами. Внутренняя история для фальсификационизма характеризуется обилием сме­лых предположении, теоретических улучшений, имеющих всегда большее содержание, чем их предшественники, и прежде всего — наличием триумфальных «негативных решающих экспериментов». И наконец, методология ис­следовательских программ говорит о длительном теоре­тическом и эмпирическом соперничестве главных иссле­довательских программ, прогрессивных и регрессивных сдвигах проблем и о постепенно выявляющейся победе одной программы над другой.

Каждая рациональная реконструкция создает неко­торую характерную для нее модель рационального роста научного знания. Однако все эти нормативные реконструкции должны дополняться эмпирическими теориями внешней истории для того, чтобы объяснить оставшиеся нерациональные факторы. Подлинная история науки всегда богаче ее рациональных реконструкций.

Однако рациональная реконструкция, или внутренкяя история, является первичной, а внешняя история — лишь вторичной, так как наиболее важные проблемы внешней истории определяются внутренней историей. Внешняя история либо дает нерациональное объяснение темпов локализации, выделения и т. п. исторических событии, интерпретированных на основе внутренней исто­рии, либо— если зафиксированная история значительно отличается от своей рациональной реконструкции — она дает эмпирическое объяснение этого отличия. Однако рациональный аспект роста науки целиком объясняется некоторой логикой научного исследования.

ЛАКАТОС — Стр 2

Какую бы проблему ни хотел решить историк науки, он прежде всего должен реконструировать интересующий его участок роста объективного научного знания, то есть важную для него часть «внутренней истории». Как было показано ранее, решение вопроса о том, что составляет для него внутреннюю историю, зависит от его философских установок — неважно, опознает он этот факт или нет. Большинство теорий роста знания явля­ются теориями роста безличностного знания. Является ли некоторый эксперимент решающим или нет, обладает ли гипотеза высокой степенью вероятности в свете имею­щихся свидетельств или нет, выступает ли сдвиг проб­лемы прогрессивным или не является таковым — все это ни в малейшей степени не зависит от мнения ученых, от личностных факторов или от авторитета. Для любой внутренней истории субъективные факторы, не представляют интереса. «Историк-интерналист», анализирующий, например, программу Проута, должен зафик­сировать ее жесткое ядро (то, что атомные веса чистых химических элементов являются целыми числа­ми) И ее позитивную эвристику (заключающуюся в том, чтобы ниспровергнуть и заменить ошибочные теории то­го времени, используемые при измерениях атомных весов).

Исторически эта программа была осуществлена.

«Историк-интерналист» не будет понапрасну тратить время на обсуждение мнения Проута о том, что если бы «экспериментальная техника» его времени применялась «аккуратно» и экспериментальные резуль­таты интерпретировались правильно, то аномалии тот­час бы оказались лишь простыми иллюзиями. «Ис­торик-интерналист» будет рассматривать этот историче­ский факт как факт «второго мира», являющийся только искажением своего аналога в «третьем мире». Почему возникают такие искажения — это не его дело, в приме­чаниях он может передать на рассмотрение экстерна-листа проблему выяснения того, почему некоторые уче­ные имеют «ложные мнения» о том, что они делают. Таким образом, в построении внутренней истории историк науки в высшей степени разборчив: он будет пре­небрегать всем, что является иррациональным в свете его теории рациональности. Однако этот нормативный от­бор еще не дает полной рациональной реконструкции. Так, например, сам Проут никогда не формулировал «проутианскую программу»: проутианская программа не есть программа Проута. Не только «внутренний» успех или «внутреннее» лоражение некоторой, программы, но часто даже её содержание можно установить только ретроспективно. Внутренняя история представляет собой не только выбор методологически интерпретированных фактов, иногда она даёт их радикально улучшенный вариант. Это можно проиллюстрировать на примере программы Бора.

В 1913 году Бор не мог даже думать о возможности существования спина электрона. То, чем он располагал в тот период, было более чем достаточно и без спина. Тем не менее историк, ретроспективно описывающий воровскую программу, мог бы включить в нее спин электрона, так как это понятие естественно включается в первоначальный набросок его программы. Бор мог сослаться на него в 1913 году. Почему он не сделал этого — интересная проблема, достойная специального исследования. (Такого рода проблемы могут быть решены либо внутренне — посредством указания на рациональные основания в росте объективного, внеличностного знания, либо внешне — указанием на психологические причины в развитии личных убеждений самого Бора.) Один из способов фиксации расхождений между реальной историей и ее рациональной реконструкцией состоит в том, чтобы изложить внутреннюю историю в основном тексте, а в примечаниях указать, как «неправильно вела себя» реальная история в свете ее рациональной реконструкции.

Многие историки, конечно, с отвращением отнесутся ко всякой» идее рациональной реконструкции истории науки. Они будут цитировать лорда Болинброка: «Исто­рия есть философия, изучающая посредством примеров». Они будут говорить, что, прежде чем философствовать, «нужно собрать как можно больше примеров». Однако такая индуктивистская теория историографии — утопия. История без некоторых теоретических «установок» невозможна. Одни историки ищут открытий не­сомненных фактов, индуктивных обобщений, другие — смелых теорий и решающих негативных экспериментов, третьи — значительных теоретических упрощений или прогрессивных и регрессивных сдвигов проблем, при этом все они имеют некоторые теоретические установки. Конечно, эти установки могут быть скрыты за эклекти­ческим переходом от теории к теории или за теоретиче­ской путаницей; но ни эклектизм, ни путаница не озна­чают отказа от теоретических воззрений. Прекрасным ключом к скрытой методологии историка часто является то, какие именно проблемы он рассматривает в качестве внешних: при этом один будет спрашивать, почему «не­сомненный факт» или «смелая теория» были открыты именно там и тогда, где и когда это произошло, другого интересует, почему «регрессивный сдвиг проблемы» мог иметь широкую и шумную популярность в течение чрезвычайно длительного периода времени или почему «прогрессивный сдвиг проблемы» был «неразумно» ос­тавлен без внимания.

В последнее время объемистые работы были посвя­щены вопросу о том, является ли современная наука чисто европейским явлением, и если да, то почему это так. Однако такие исследования обречены на блужда­ние в потемках до тех пор, пока понятие «наука» не пел лучит ясного определения в рамках некоторой норматив­ной философии науки. Одна из наиболее интересных проблем внешней истории состоит в том, чтобы уточнить психологические и, конечно, социальные условия, необ­ходимые (но, конечно, всегда недостаточные) для научного прогресса, однако в самой формулировке этой «внешней» проблемы должна принимать участие некоторая методологическая теория, некоторое определение науки. История науки есть история событий, выбран­ных и интерпретированных некоторым нормативным образом. И если что так. то проблема оценки конкурирующих логик научного исследования и, следовательно, конкурирующих реконструкций истории – проблема, на которую до сего времени не обращали внимания, — приобретает первостепенное значение. К рассмотрению этой проблемы я теперь и перейду.

2. КРИТИЧЕСКОЕ СРАВНЕНИЕ МЕТОДОЛОГИЧЕСКИХ КОНЦЕПЦИЙ: РЕАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ КАК ПРОБНЫЙ КАМЕНЬ ЕЕ РАЦИОНАЛЬНЫХ РЕКОНСТРУКЦИЙ

Теории рациональности в науке могут быть разделе­ны на две основные группы:

(1) Джастификационистские методологические кон­цепции, которые устанавливают чрезвычайно высокие эпистемологические стандарты: для классического джастификационизма суждение является «научным» только в том случае, если оно доказано для неоджастификационизма — если это суждение до такой степени вероят­но (в смысле исчисления вероятностей) или подтвержде­но (в смысле третьего замечания Поппера о подтверж­дении), что может считаться доказанным. Некоторые философы науки отказались от идеи доказательства на­учных теорий или от приписывания им такой степени вероятности, которая совпадает с доказуемостью, но тем не менее они остались догматическими эмпириками: кем бы они ни были — индуктивистпми, пробабилистами, конвенционалистами или фальсификационистами,— все они продолжают настаивать на доказуемости «фактуальных» суждений. В настоящее время все эти различ­ные формы джастификационизма рассыпались под уда­рами эпистемологической и логической критики.

(2) Прагматистско-конвенционалистские методологи­ческие концепции — единственная альтернатива джастификационизму. Их венцом является некоторый глобаль­ный принцип индукции. Конвенционалистские методоло­гические концепции отказываются от правил «принятия» л «отбрасывания» фактуальных и теоретических сужде­ний, сохраняя в то же время правила относительно доказа­тельства и опровержения, истинности и ложности науч­ных утверждений. В результате мы получаем различные. системы правил научной игры. Индуктивистская игра состоит в отборе «приемлемых» (не доказанных) данных и в выведении из них «приемлемых» (не доказанных) индуктивных обобщений. Конвенционалистская игра состоит в от6оре «приемлемых» данных и в упорядочива­нии их посредством наиболее простой классифицирую­щей системы (или в изобретении наиболее простых клас­сифицирующих систем и в наполнении их приемлемыми данными).

Поппер сформулировал еще одну игру в качестве «научной». Даже те методологические концеп­ции, которые эпистемологически и логически были диск­редитированы, в этих ослабленных — прагматистско-конвенционалистских — вариантах могут продолжать функ­ционировать в качестве руководящих принципов рацио­нальной реконструкции истории. Однако эти научные игры не имеют никакого эпистемологического значения до тех пор, пока мы не подчиним их некоторому метафи­зическому (или, если вам так больше нравится, «индук­тивному») принципу, утверждающему, что заданная оп­ределенной методологией игра дает нам наилучшие шансы приблизиться к истине. Только такой принцип превращает чистые соглашения относительно игры в подверженные ошибкам предположения, и без подоб­ного принципа научная игра ничем не отличается от любой другой игры.

Весьма трудно критиковать конвенционалистские методологические концепции, подобные теориям Дюгема или Поппера. Это происходит прежде всего потому, что мы не имеем очевидного способа критики как самой научной игры, так и метафизического принципа индук­ции. Для преодоления этой трудности я собираюсь пред­ложить новую теорию оценки таких методологических концепций, которые — по крайней мере на первой стадии, до введения индуктивного принципа — являются конвенционалистскими. Я попытаюсь показать, что методоло­гические концепции можно анализировать, не обращаясь непосредственно к какой-либо эпистемологической (или даже логической) теории и не используя при этом не­посредственно никакого логико-эпистемологического спо­соба критики. Основная идея моего подхода состоит в том, что всякая методологическая концепция функционирует в качестве историографической (или метаисторической) теории (или исследовательской программы) и может быть подвергнута критике посредством крити­ческого рассмотрения той рациональной исторической реконструкции, которую она предлагает.

Я попытаюсь диалектически развить этот историогра­фический метод критики. Начну с частного случая: сна­чала я «опровергну» фальсификационизм, «применив» фальсификационизм (на нормативном историографи­ческом метауровне) к нему самому. Затем я применю фальсификационизм также к индуктивизму и конвен­ционализму и покажу, что все эти методологические концепции в конечном итоге «фальсифицируемы» с по­мощью этой пирроновой военной машины. И наконец, я «применю» — на этот раз уже не фальсификационизм, а методологию научно-исследовательских программ (опять-таки на нормативно-историографическом уровне) к индуктивизму, конвенционализму, фальсификационизму и к самой методологии научно-исследовательских программ и покажу, что на основании этого метакритерия все названные методологические концепции можно конструктивно критиковать и сравнивать друг с другом. Таким образом, предлагаемый мною нормативно-исто­риографический вариант методологии научно-исследова­тельских программ дает нам общую теорию сравнения конкурирующих логик научного исследования, где (в смысле, который нам еще предстоит установить) история может рассматриваться как «пробный камень» ее рациональных реконструкций

А. Фальсификационизм как метакритерий:

история «фальсифицирует» фальсификационизм

(и любую другую методологическую концепцию)

В своем чисто «методологическом» смысле оценки в науке представляют собой, как уже было сказано, опре­деленные соглашения и всегда могут быть выражены в конечном итоге в виде определения науки. Как же кри­тиковать такое определение? Если определение интер­претировать номиналистически, оно является лишь со­кращением, терминологическим соглашением, тавтоло­гией. А как можно критиковать тавтологию? Поппер ут­верждал, что его определение науки «плодотворно» по­тому, что «с его помощью можно очень многое прояснить и объяснить». Он цитировал в этой связи Менгера: «Оп­ределения являются догмами; только выведенные из них заключения способны дать нам какое-либо новое пони­мание». Однако каким образом определение может иметь объяснительную силу или давать новое понимание? Ответ Поппера таков: «Только из следствий моего опре­деления эмпирической науки и методологических реше­ний, зависящих от этого определения, ученый способен увидеть, в какой степени это определение соответствует его интуитивным представлениям о цели его собствен­ных стремлений».

Этот ответ вытекает из более общего положения Поппера о том, что соглашения могут быть подвергнуты критике посредством рассмотрения их «пригодности»

считают само собой разумеющимся, что общие науч­ные стандарты неизменны и разум может распознать их априори, и с теми, кто полагает, будто свет разу­ма озаряет лишь частные случаи. Методология историо­графических исследовательских программ указывает пути, на которых специалист по философии науки мо­жет учиться у историка науки, и наоборот.

Но эти пути не всегда равнозначны. Подход с точ­ки зрения общего закона, зафиксированного филосо­фом, может стать гораздо более важным в тех случаях, когда некоторая научная традиция приходит в упа­док или возникает новая, но плохая традиция. В этих случаях сформулированные законы могут подры­вать авторитет искаженных частных прецедентов и замедлить или даже повернуть вспять процесс упад­ка традиции. Когда какая-либо научная школа вы­рождается в псевдонауку, имеет смысл вызвать дискус­сию по проблемам методологии в надежде на то, что активные ученые почерпнут из нее больше, чем фило­софы (так же, как, если обычный язык вырождается, ска­жем, в газетные штампы, может иметь смысл обратить­ся к правилам грамматики).

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В данной статье я предложил «исторический» метод оценки конкурирующих методологических концепций. Мои аргументы прежде всего были адресованы специа­листам по философии науки, и цель их состояла в том, чтобы показать, как последние могут и должны учить­ся у истории науки. Однако из тех же самых аргумен­тов следует, что историк науки в свою очередь должен обратить серьезное внимание на философию науки и решить, какую методологию он положит в основу соз­даваемой им внутренней истории науки. Надеюсь, что я высказал несколько веских аргументов в пользу сле­дующих положений. Во-первых, каждая методология науки определяет специфическое (и четкое) разделение между (первичной) внутренней и (вторичной) внешней историями науки, и, во-вторых, как историк науки, так н специалист по философии науки в своих выводах должны максимально использовать критическое взаимодействие внутренних и внешних исторических факторов. В заключение позвольте мне напомнить читателю мою любимую и теперь уже избитую шутку относитель­но того, что реальная, история., науки часто представля­ет собой» карикатуру ее рациональной реконструкции, рациональные реконструкции часто являются карикатурами реальной истории, а некоторые изложения истории науки являются карикатурами и на ее реальную историю, и на ее рациональные реконструкции. Думаю, эта статья позволяет мне добавить: «Quod erat demonstrandum».