Башляр научное призвание и душа человека

НАУЧНОЕ ПРИЗВАНИЕ И ДУША ЧЕЛОВЕКА1.

I

Еще в начале нашего века стали появляться филосо­фы, которые, похоже, хотели бы обвинить науку во всех смертных грехах, сравнивая ее с пресловутым джин­ном, выпущенным из бутылки. Мне представляется, ког­да мы судим об ответственности науки, опираясь на этот привычный (и я добавил бы – фальшивый) образ неких разбуженных и неуправляемых сил, то это свидетельствует скорее о том, что мы плохо представляем себе действительную ситуацию человека перед лицом науки. Усугубляет ли наука драму человеческого бытия? Ведь на протяжении последних столетий люди видели в прогрессе науки проявление гуманного начала, испытывали доверие к ней. Так какого же могущества надо было достичь, чтобы изменилась эта философия? Возможно, существует в истории какая-то точка, обратившись к которой мы лучше поймем причину указанного искажения человеческих ценностей?

Чтобы ответить на эти вопросы, я думаю, нам следу­ет прежде всего разобраться в проблеме ценностей, в их сложной иерархии; только в этом случае мы поймем, почему и в современную эпоху наука продолжает сохра­нять свою притягательность, передаваясь как некое при­звание из поколения в поколение.

То есть с самого начала я хотел бы подчеркнуть сле­дующее обстоятельство. Пока мы не признаем, что в глубинах человеческой души присутствует стремление к познанию, понимаемому как долг, мы всегда будем склонны растворять это стремление в ницшеанской воле к власти. И, следовательно, по-прежнему будем об­винять науку во всех грехах, истоки которых, конечно же, не в стремлении к познанию как таковому, но в стремлении к злу и в желании прибегнуть к оружию. Возлагать на науку ответственность за жестокость со­временного человека – значит переносить тяжесть преступления с убийцы на орудие преступления. Все это не имеет отношения к науке. Анализ человеческого созна­ния не должен приводить нас к обвинению научных методов, а должен быть сосредоточен на изучении стремления к могуществу. Мы только уйдем в сторону от существа проблемы, если будем перекладывать на науку ответственность за извращение человеческих цен­ностей.

II

Итак, не отказываясь от обсуждения этой волную­щей современные умы проблемы, которая, как я пола­гаю, будет подвергнута более обстоятельному анализу в ходе наших десятидневных дискуссий, я предпочел бы не рассматривать в своем докладе вопрос об иерархиче­ских ценностях науки с позиций зла. Мне думается, что мы сможем лучше разобраться и в этом вопросе, осно­вываясь на опыте менее резких оценок. В начале я хотел бы коротко остановиться на тех подходах к науке, которые несут с собой явное обесценение научного ду­ха, чтобы перейти затем к рассмотрению тех ценностей, что непосредственно связаны с научным призванием, и показать, что их восприятие предполагает, несомнен­но, расширение человеческой души.

9 стр., 4182 слов

1. Психология. Определение, задачи и место психологии в системе наук о человеке

Психология – это наука о человеке. Психология вскрывает общие психологические закономерности, изучает психические состояния и индивидуально-психологические особенности личности уже сложившегося человека. Психология – наука, изучающая объективные закономерности, проявления и механизмы психики. Психология изучает деятельность, связанную с психическими процессами: мыслительную, сенсорную и др. Её ...

Говоря о недоверии к науке и обесценении научно­го духа, сошлюсь прежде всего на два отрывка из ра­бот Макса Шелера.

В своей книге «Сущность и формы симпатии», не приводя никаких примеров и без всякого комментария, Макс Шелер пишет следующее: «Существуют «мучени­ки» философии, рассматриваемой нередко как «gaya scienza»2, и мученики веры, которые справедливо вызы­вают наше восхищение. Что же касается мучеников на­уки, то они далеки от нашего возвышенного отношения к ним, они попросту комичны» (французский перевод, с. 104).

Не веря своим глазам, я взял немецкое издание и стал читать: «Martyrer der Wissenschaft sind nicht erhaben, sondern komisch»3.

Ну, конечно, Галилей смешон, подумал я, поскольку его принудили к раскаянию, как смешон, видимо, и Рихман, сраженный молнией в своей лаборатории в Санкт-Петербурге ровно 200 лет назад, когда он проводил опы­ты, подобные опытам Франклина; разумеется, смешон и Пилатр де Розье, раздавленный своим шаром, когда он пытался в 1788 году пересечь Ла-Манш! А судьба Дагерра, чьи изыскания и опыты в области фотографии привели его на грань безумия?..

Ну что же, если такой крупный философ, если такой проницательный феноменолог, как Макс Шелер, может судить столь несправедливо об ученых, не проявляя со­чувствия к их труду, то, видимо, это объясняется тем (решил я), что он сам не переживал подлинную драму постоянного напряжения научного духа. Поэтому не бу­дем больше говорить о мучениках, поговорим лучше о тружениках.

Я думаю, можно с полной уверенностью сказать, что научное призвание всегда связано с большой долей риска и смелости, поскольку ученый взваливает на свои плечи заведомо трудную ношу; он обязан проявлять поистине изощренное терпение в своей работе, не говоря уже о ежедневно переживаемой им драме личной борь­бы с интеллектуальной темнотой во имя достижения ясности. Следовательно, перед нами стоит задача создания скорее феноменологии человека, преданного науке. Или, говоря точнее, человека, не пасующего перед нау­кой, глубоко погруженного в органику научной культуры, а не просто удовлетворяющего свое любопытство. Именно на эту сторону проблемы Макс Шелер не обратил, как мне кажется, должного внимания.

2 стр., 971 слов

Шелер и его критика капитализма

Макс Шелер (1874-1928) родился в Мюнхене, где он закончил гимназию и начал учебу на философском факультете. В дальнейшем он учился в Берлине, прослушав курсы В. Дильтея и Г. Зиммеля, а затем в Иене, где его научным руководителем при написании докторской диссертации (Doktorvater) был Р. Эйкен - в то время один из наиболее известных немецких мыслителей, вскоре ставший первым из философов лауреатом ...

Как философ, как феноменолог, следующий духу классической феноменологии, удивительно, что он даже не почувствовал ценность того, что я бы назвал сознанием собственного присутствия в культуре и обязанно­стью поддерживать это трудно сохраняемое сознание, придающее смысл научной работе. Научная мысль при­мечательна тем, что она является одним из организующих начал человеческой психики; она направлена на сохранение, на повторное нахождение, на постоянное обновление, на исправление, на пересмотр результатов своей деятельности. Именно поэтому она предполагает смелость, постоянство, упорство, что и придает ей под­линный драматизм.

III

А вот перед нами еще одно положение, из другой книги Макса Шелера, по поводу которого я мог бы вы­сказать теперь уже более конкретные замечания, а не заниматься лишь общими рассуждениями о человече­ском прогрессе. В книге «Место человека в космосе» Макс Шелер, говоря о духовных реальностях, выделяет четыре мира, среди которых человек рассматривается как четвер­тый мир, помимо трех остальных: неодушевленного, животного и растительного. Однако деятельность учено­го отнюдь не связана у него с теми ценностями, которые характеризуют этот четвертый мир. Я сужу об этом, в частности, по тому, что для него научный дух и техническая деятельность, оказывается, всего-навсего продолжают ту же линию адаптации, в соответствии с которой развивался и животный мир. В этом смысле весьма характерна следующая его фраза, которая и вы­зывает у меня желание поспорить с ним: «Между ум­ным шимпанзе и Эдисоном, – пишет Шелер, – если рассматривать Эдисона как инженера, существует лишь разница в степени».

25 стр., 12060 слов

016_Человек. Его строение. Тонкий Мир

22 НФО «Мир через Культуру» Для группы первого года обучения, № 016 Человек. Его строение. Тонкий Мир. Семеричное строение человека. Сон – малая смерть… Подготовка к переходу в Тонкий Мир… Сотрудничество с Тонким Миром. Сотрудничество с Дальними Мирами… «Memento mori…»* Что буду делать «там»?.. Психология внетелесных переживаний Роберта Монро, США… Литература. Могут спросить – почему люди не ...

На мой взгляд, против подобного сравнения «умного шимпанзе» и инженера Эдисона можно выдвинуть по крайней мере два возражения: одно, которое, по-види­мому, не убедит сторонников Шелера (хотя оно бес­спорно доказательно), и второе, которое, поскольку оно вытекает из системы доказательств самого Шелера, должно, я думаю, было бы убедить их.

Обратимся к первому возражению.

Точка зрения, которую я критикую, основывается на несомненном мифе о некой непрерывности опыта, при­чем как в мире животных, так и в мире людей, непре­рывности, которая, как считал, видимо, Шелер, существует всегда. Я имею в виду непрерывность или преем­ственность между обычным опытом и научным опытом. Между прочим, в работах Мейерсона мы также найдем немало этому примеров. Так, в одной из своих книг он приводит пример о дрессированной собаке, якобы вла­деющей основами механики, на том лишь основании, что она «умно» хватает кусок мяса, брошенный ей хо­зяином. Если верить Мейерсону, то можно подумать, что у собаки есть какое-то понятие «траектории».

Однако Шелер идет в этом смысле еще дальше. Он настолько идет дальше, что его непрерывность тут же, на мой взгляд, наталкивается на следующее очевидное возражение. Да, Эдисон – электрик. Но существует ли животная психология и можно ли выдрессировать умную собаку или разумного шимпанзе, чтобы и они смог­ли изобрести электрическую лампочку? Не будем зани­маться на этот счет психологическими утопиями и ми­фической педагогикой, а отдадим себе отчет в том, что понятие электричества – это, конечно, результат опыта, но это такой результат, который порывает с теми зна­ниями, что были приобретены путем непосредственного опыта. Эдисоновское. изобретение мыслимо лишь при условии преодоления человеком прерывности опыта. Совершенно непредставимо, чтобы некий ум – животного ли, первобытного человека или даже философа мог осуществить эдисоновский эксперимент. Стоит лишь за­думаться над этим сущностным эпистемологическим раз­рывом в системе общих знаний, который может быть по­нят в данном случае в связи с появлением современного знания об электричестве, как точка зрения Шелера сра­зу теряет, на мой взгляд, всякую доказательность.

Но перейдем ко второму возражению, более тесно связанному с положениями шелеровской философии. По нашему мнению, метафизический довод, который также подрывает позицию Шелера (как и другие сходные по­зиции), состоит в этом случае в признании существенной историчности научного познания. Феномен Эдисона мог появиться только в определенной точке истории на­уки. Лишь утопическое отношение к действительности может заставить нас вообразить, что данный феномен мог бы появиться на целый век раньше. Поэтому если мы и согласимся с тем, что животный ум тоже подвер­жен эволюции или что ему присуще развитие, то исто­рией как таковой эта эволюция не будет. Эволюция не является, собственно говоря, историей. Развитие же науки и есть сама история, история, которая все больше освобождается от случайного в пользу диалектики.

4 стр., 1642 слов

Общая характеристика психологии как науки. Специфика психологического знания. Отрасли психологии.

Основные значения термина «психология». Источники психологического знания. Сравнительные особенности житейской и научной психологии. В самом широком смысле, психология – это наука, изучающая психику. В более узком, психология - это наука об особенностях внутреннего мира человека (Вундт 1897г). Однако подобных определений много, потому что много направлений психологии, изучающих разные предметы и, ...

Следовательно, мы можем заключить, что, какой бы современной ни была культура научного мышления, ка­ких бы результатов ни достигал научный анализ, развитие науки непредставимо без осознания истории проблем. Современное научное открытие обобщает такую сумму человеческой истории, оно находит свое подтверж­дение в природе, столь глубоко преображенной челове­ком, что мы действительно больше не можем настаивать на идее непрерывности, проповедуемой философами.

Ясно, что на проблему существенной историчности электротехники, на эдисоновский эксперимент необходимо посмотреть с эпистемологической точки зрения. Ведь наше понимание электричества основывается на строгих теоретических положениях. Как мы можем знать, что угольная нить из бамбука не сгорит в тот момент, когда она излучает яркий свет, если мы не зна­комы с современной теорией горения, если у нас нет точного понимания того, каким образом мы можем воспрепятствовать естественному горению? Как можно со­здать всю систему электрического освещения, если мы не осознаем рациональности законов, которые связыва­ют понятия силы тока, напряжения и сопротивления? Иначе говоря, не связаны ли это теоретическое знание и эта рациональность, лежащие в основе современного анализа, именно с той силой a priori, на которую указывает сам Шелер, как на особую силу, свойственную человеку. То есть я хочу сказать, что, даже с точки зрения самого Шелера, идея непрерывности «шимпан­зе – Эдисон» является по меньшей мере абсурдной.

12 стр., 5595 слов

1 Роль науки в развитии общества.Научная деятельность, научные знания

... требует все большего разделения труда между учеными. Фактор дифференциации научного знания способствует возрастанию самостоятельности науки, поскольку в условиях разветвленного и дробного разделения труда ... обществом, ее значения в общественной жизни. С древних времен истории человека, наука возникает как ответ на практические, прежде всего производственные, потребности  общества. ...

Следовательно, мы видим, как факты и аргументы в науке одновременно становятся историчными: они столь прочно исторически взаимоувязываются, что оказывает­ся невозможным судить о них вне истории!

Одним словом, человек науки нашего времени – это существо, которое испытало становление. Это ставший Человек, хотя я тут же должен заметить, что одновременно это и человек становящийся, человек становле­ния. В общем, для меня совершенно очевидно, что те примеры, на которые я ссылался, отнюдь не свидетель­ствуют о падении престижа науки, в них нет даже наме­ка на понимание ее реальных, подлинных ценностей. Когда я обращаюсь к этим примерам известного фило­софа, мне вспоминается грустная мысль Ламартина: «Способность удивляться встречается, увы, намного ре­же, чем способность судить».

Помня об этом, я позволю себе расширить рамки критики и сказать также несколько слов о других, менее значительных философах, в частности, о прагматиках исповедующих своеобразный оппортунизм в отно­шении истины, распыляющих ее. В начале нынешнего века эта многочисленная группа философов немало спо­собствовала выхолащиванию философии науки. К сча­стью, однако, и они не повлияли на развитие науки как таковой, оказавшись как бы по эту ее сторону и обра­щая мало внимания на трансцендентную сторону науки, на ее философию, которая всегда стремится, как выра­зился один молодой автор, «за пределы предельно­го».

А теперь, после этих критических замечаний, кото­рые мне казались важными, я перейду к позитивной части своего доклада и постараюсь показать, что совре­менный человек находится не перед наукой, а в науке, в горячем становлении науки, в ускорении человеческо­го становления, которое, несомненно, является одной из самых драматичных характеристик нашего времени. В этом ускорении, связанном с развитием научной мыс­ли, и выражается, собственно, то, что было названо на­ми призванием или что имеет непосредственное отношение к призванию. Призвание к науке есть своего рода приглашение к активности мышления, приглашение к ускорению мышления. Оно неизбежно мобилизует всю нашу глубинную энергию.

12 стр., 5592 слов

Познание человека человеком как научная проблема

Источник: Бодалев А.А. Личность и общение. М.: Педагогика, 1983. 272с. Качества личности, способствующие успешному общению. Направленность личности на других людей (другой человек как ценность) способствует успешности общения, выбору более соответствующих особенностям другого человека способов взаимодействия с ним, способствует раскрытию личностного потенциала человека, с которым общаемся. ...

Вот, по крайней мере, те несколько моментов, на ко­торых я хотел бы остановиться.

IV

Ясно, что человек стремится к познанию, испытывает изначальную потребность в знаниях. Этот факт ни у кого не вызывает сомнения. Пробуждение любо­знательности у ребенка всегда доставляет искреннюю радость, как матери, так и отцу. Наблюдая ребенка, ко­торый познает мир, все мы изумляемся его изумлению. Реже, однако, мы удивляемся при этом нашим неожи­данным педагогическим способностям. Мы столько зна­ем, а ребенок знает так мало, какая неожиданная ра­дость стать наставником! Справедливо или нет (чаще всего, я думаю, несправедливо), но мы считаем, что мо­жем уподобиться ребенку. И это происходит независимо от того, что Жан Пиаже пытается доказать нам своей знаменитой педагогической системой, согласно которой нам якобы необходимо подкреплять эту общую радость, вдохновляющую ребенка на бесконечные вопросы, а пси­хологу – проводить в этой связи свои бесконечные ис­следования.

Нет сомнения, что передача знаний является обязан­ностью человека, соприродна ему. И эта обязанность вовсе не связана с какой-либо выгодой или пользой, приносимой знаниями. Речь идет о знании ради него са­мого. В человеке действительно присутствует то, что мы могли бы назвать истинным стремлением к знанию. Знание само есть фактор жизни. Это прекрасно пони­мал Гердер, когда писал 150 лет назад: «Ничто в че­ловеке не стимулирует так его жизнедеятельность, как познание… Когда он бросается по следам возвышенной мысли, которая влечет его, человек забывает все; он забывает сам себя, он теряет ощущение текущего вре­мени, он способен совершить невозможное». Такими сло­вами характеризовал Гердер эту одухотворяющую, сущностную силу знания. Человек предан познанию.

Но что это за преданность, о которой идет речь, и существуют ли пределы нашему стремлению к знаниям, можем ли мы управлять им?

Может быть, разумнее положиться в этом на волю обстоятельств и случая? Должны ли мы оставаться веч­но любопытными детьми, находящими радость в первых попавшихся ответах или от первых полученных зна­ний?

Прежде чем мы займемся проблемой научного призвания, задумаемся над следующим вопросом. Не повинно ли в догматизме всякое поколение, которое ограничивается передачей своим детям лишь элементарных, общедоступных знаний? Я думаю, мы имеем право расценивать такого рода познание как догматическое, как догматизм банальности. Оно настолько привычно, что не вызывает у нас сомнений, а в силу общепринятости кажется даже единственно возможным способом пости­жения человеческой реальности.

Но если современный научный дух действительно вполне способен изменить наш контакт со вселенной, если он создает новые условия человеческого существо­вания, если он стимулирует постоянное преодоление уже реализованного знания, то необходимо, видимо, освободиться от названного догматизма познания и поставить его под контроль. Как бы то ни было, чело­веческое знание отныне подвержено динамике само­преодоления. Наука за последние два коротких века и особенно с начала нынешнего века находится в состоянии непрерывной эпистемологической революции. Научный дух приносит с собой не только новые ответы, но и новые типы ответов в поисках знаний. Как прекрасно сказал Уайтхед: «Самое великое изобретение XIX века – это изобретение методов изобретений». Поэтому, если мы вернемся теперь к проблеме пробуждения разума с помощью обучения, осуществляемого отцом, то должны, очевидно, сказать, что современный научный дух соответствует особому отцовскому чувству, которое связано не просто, с передачей знаний, но и с заботой об их приумножении. Научное знание сегодня столь впечат­ляюще и развито, что любой человек, имеющий склон­ность к занятиям наукой, обретает неизбежно своего лидера, своего учителя. Разумеется, существуют и дру­гие возможности «отцовского попечительства», отлич­ные от тех, что реализованы современным научным ду­хом. В частности, в искусстве художественный гений за­ражает нас, как правило, силой личного примера. В сфе­ре же науки лидер воздействует на нас как бы опосре­дованно, через культуру и ее элементы; его сила скрыта здесь в результатах коллективной научной деятельности. Время анархичной научной работы безвозвратно прошло. И мы сталкиваемся с удивительной вещью: нау­ка владеет духом, не порабощая его. Современный на­учный дух в принципе свободен от всякого догмагизма уже в силу самого факта, что он постоянно об­новляется. Причем это постоянное обновление затра­гивает все здание науки, включая ее фундамент. Наука не только перестраивается, но и достраивается и как бы постоянно начинается вновь. И от этой ее постоянной перестройки, постоянного обновления поистине веет ин­теллектуальной молодостью! Разве не подлинный дух молодости пронизывает работы Луи де Бройля, Шредингера, Гейзенберга, Паули, Дирака! Как не признать и не подчеркнуть это достоинство уже произведенного знания, конструированного знания! Да, наука – это движение. Это одно из самых ярких проявлений жиз­ненной силы человека, и даже, возможно, наивысшей его силы.

Итак, если не быть наивным и не относиться без­думно к идее бесконечного прогресса, мы можем, види­мо, сказать, что сфера научной деятельности отныне предстает перед нами как открытая сфера. Мы нахо­димся в такой стадии, когда провозглашается открытая наука. Любой человек, имеющий сегодня призвание к науке, может быть уверен, что существующая наука не оставит его без проблем. В ней нет сегодня недостатка в проблемах. В дни скудости мысли и отсутствия идей, что всегда остро переживается великим духом, Мопертюи мечтал о проблеме, которая не была бы слишком трудной. Отцовское чувство современного научного духа умеет распределять задачи. Мы знаем, что оно ставит, исходя из опыта прошлого, посильные задачи перед но­вичками, а по-настоящему сложные задачи распределя­ет между теми, кому они по плечу, т. е. между гениями. Так развивается современное научное знание, когда каждая душа, обладающая научным призванием, име­ет свою проблему и находит свой путь ее решения. Неч­то вроде динамической индукции одушевляет научную культуру. Современное научное призвание характеризу­ется особой прогрессирующей чертой, поскольку душа обретает философскую уверенность. Я хотел бы обра­тить на это специальное внимание.

В свое время Гегель писал в «Феноменологии духа»: «Дух, который знает себя в таком развитии как духа, есть наука». И далее: «Она есть его действительность и царство, которое он создает в себе в своей собственной стихии». Другими словами, дух – это прежде всего развитие. Размышление, стремящееся ухватить его в не­коем начале, философски несостоятельно. В великолеп­ной статье, которую Марсель Реймон посвятил педаго­гике женевского философа Гура, мы читаем: «В момент, когда мысль начинает осознавать самое себя на уровне деятельности, она открывает одновременно всю исто­рию предшествующей работы сознания». Итак, возника­ет необходимость определить дух как развитие, как раз­витие сознания. Человеческое существо, которое не раз­вивается, которое не следует развитию, по существу ли­шается своего фундаментального качества и, говоря словами Гегеля, перестает жить «в своей собственной стихии». После Гегеля в нашем все убыстряющемся мире духовная перспектива научной культуры необычайно расширилась. Мы пользуемся в настоящее время резуль­татами долгого пути, пройденного знанием. Научный дух прогрессивно развивается во всех сферах знания, он утверждается, как бы самоисправляясь, отталкиваясь при этом от первоначальных знаний, которые всегда разрозненны и всегда зависят от эмпирических случайностей. Короче, человек, входящий в современную научную культуру, входит так или иначе в мир, созданный научным духом, в мир очеловеченной природы. Его не пугают отныне ни «ловушки» субъективности, ни косность обыденных представлений, связанных с неподвиж­ностью и летаргией естественной жизни.

Следуя своему научному призванию, он прекрасно осознает проблему становления. Сознание бытия фак­тически умножается сегодня на сознание становления, поддерживаемого, укорененного становления, требующе­го от нас, чтобы мы всегда были людьми своего времени. Только в науке своего времени ум, обладающий со­ответствующим призванием, может открыть это при­звание и реализовать себя. Человеку науки блестяще удается этот парадокс. А именно, свободно мысля, при­нимать одновременно свою включенность в «общую нау­ку», в ее систему мышления. Я не буду особенно на­стаивать на этой двоякой ценности, которая столь ха­рактерна для научной работы, хотя порой мы злоупотребляем этим, чтобы доказать себе, что обладаем сво­бодой, т. е. правом на некое произвольное и даже аб­сурдное действие, в то время, как, мне кажется, следо­вало бы со всей определенностью подчеркнуть ценность именно «двоякой» свободы, не забывая о той радости и том удовольствии, что мы испытываем от участия в совместной деятельности, тем более, когда она успеш­на и когда мы уверены в правильности выбранного на­ми направления исследования.

Правда, подобный выбор, как и определенная линей­ная последовательность решения научных задач могут восприниматься тем или иным специалистом критиче­ски. Однако это не должно вызывать у нас сомнения в правомерности самой специализации. Удивительная вещь, отнюдь не вчерашним днем датируемая – боязнь специализации. Она проявляется уже у Гёте, т. е. во вре­мена, когда специализация как таковая была практиче­ски невозможна. Но мы сталкиваемся с ней и на про­тяжении всего XIX века, когда специализация стала реальностью и, казалось бы (на фоне успехов), не долж­на была вызывать прежних подозрений. Я думаю, фо­бия специализации – это своеобразная мономания философов, которые судят о науке со стороны, не занимаясь ею. Поэтому она и ассоциируется ими с ущемлением духа. Люди же, занимающиеся наукой или живущие ее проблемами, не испытывают страха перед специали­зацией. Растущая специализация не подрывает основы культуры. Напротив, она пробуждает к жизни и стимулирует развитие тех идей, которые относятся к самым различным ее областям. Являясь, по определению, пионером в науке, даже узкий специалист не может не стремиться к знаниям и не обладать широтой мышления, благодаря чему, собственно, он и становится специалистом и что определяет его место в науке. Специалист не может быть ретроградом.

Если в философском мире все еще бытуют ошибоч­ные представления относительно научной специализа­ции, то, я думаю, это связано с тем, что мы не обраща­ем внимания на интегрирующую способность и силу на­учной мысли. Мы не замечаем, что даже незначительная деталь опыта и тонкость мысли уже свидетельствуют о своеобразной глубине и основательности подхода к изу­чаемому явлению. Мы путаем накопленное знание и координированное знание. Мы ценим скорее эрудицию в области естественных явлений и не хотим понять, что современную науку интересует конструирование фено­менов. Но вспомним о тех великих физиках, чьи имена неразрывно связаны с их открытиями. Мы видим, как поверх науки фактов здесь появляется наука эффектов. Поэтому и говорят об эффекте Зеемана, эффекте Комптона, эффекте Пьера Оже. Кажется, что, вызывая такие эффекты, физик невольно заставляет природу специали­зироваться. Например, та область знаний, которая сфор­мировалась после открытия Зеемана, столь обширна, что уже одно это опровергает, я думаю, критиков спе­циализации. Ни один историк науки не в состоянии охва­тить сегодня ту гигантскую литературу, которая появи­лась в связи с этим эффектом, хотя со дня его открытия не прошло и 50 лет.

Таким образом, даже не говоря о специализации такого уровня, можно почувствовать, что всякое новое научное знание – это одновременно и изменение духа. Один молодой поэт справедливо «возмущен» – я цити­рую отрывок из «Суммы поэзии» Патриса Латур дю Пена (с. 343) – «возмущен тем, что никто не обращает внимания на урок, что никто не рассматривает чтение или любой другой вид коммуникации как метаморфозу духа, как возможность изменения жизни». То есть этот поэт полагает, что любая трансформация духа немедленно отзывается в глубинах нашей души.

Если бы философы обладали такой же чувствитель­ностью, как этот поэт, они поняли бы всю экзистенци­альную ценность научного прогресса, определяемого сегодня новаторским характером науки. В царстве науч­ной мысли только то заслуживает названия новой идеи, что немедленно ведет к реорганизации и обновлению старых идей. Один известный психолог как-то заметил, что узаконенная идея препятствует появлению новых идей. Между тем автореформирование, которое вызывает научная идея, провоцирует цепь идеаций, которые за­дают, если можно так выразиться, образ нового прошлого. Новое мышление раскрывает возможности, которых прежние методы не могли ощутить. «Возвращенная» история помогает нам лучше понять те пути, которые ведут к современному мышлению. Говорят, что «че­ловек – это путь». Рядом с путями, проторенными дол­гой историей мысли, наука создает новые методы, которые и являются осью ускорения.

VI

Это ускорение, о котором мы говорили на уровне общей эволюции современных наук, сказывается и на развитии способностей человека. Или другими словами, оно как раз и свидетельствует о призвании, а точнее – о появлении совершенно определенного типа психики, что должно, как я полагаю, привлечь особое внимание психологов и философов.

Прежде всего современная наука обостряет наше пе­реживание разделенности прошлого и будущего. Это переживание равносильно тому, что я бы назвал рациональным тонусом. Имеет смысл говорить о тонусе рациональности. Это поймет, я думаю, всякий, кто задумается над следующим откровенным признанием Тэна: «До­казательства – вот чему я доверил свою душу». Науч­ный дух способен защитить себя, ибо он нацелен всегда на решение задачи в соответствии с обоснованной программой действий.

Башляр научное призвание и душа человека — Стр 2

Научная мысль по своей природе устремлена к буду­щему. И современная научная мысль является несом­ненно одной из наиболее мощных сил, приближающих это будущее. Отныне даже трудно себе представить, что будущее человека возможно без участия такой силы, как современная наука. Природные силы, ввиду спон­танности их проявления, вызывают медленные измене­ния. В человеческом мире, благодаря организующему началу науки, все идет гораздо быстрее. Но я бы подчеркнул следующее, говоря о воздействии научного познания на индивида: нужно понять, что данная мысль активизирует все интеллектуальные способности человека. Сообразительность доставляет, как известно, осо­бое удовольствие в научной работе. Одним из важных последствий современной науки является активизация психической деятельности. Подобная активизация – не­обходимое условие развития научных способностей. Только быстрый ум способен на ясное и четкое мышление. Если бы мне позволили ввести новый термин для характеристики этого аспекта рационалистичности знания, то я бы употребил слово «тахологос».

В связи с этим я остановлюсь на рассмотрении вре­менной ткани научной мысли. Это позволит нам лучше понять подлинный характер переживания времени чело­веческой душой. Я хотел бы спросить у сторонников Анри Бергсона, не слишком ли они подвластны эмпиризму интимной длительности времени, интересуясь пото­ком проживаемого преимущественно на уровне поверх­ностных, мимолетных, временных впечатлений, в чем воля и разум фактически не участвуют. Я полагаю, что то напряжение мысли, которое возникает в момент ра­ционализации познания, имеет совершенно иное изме­рение, иную направленность и поэтому должно быть от­несено к более глубокому уровню нашего бытия. Постоянно изменчивая кривая бергсоновской «длительно­сти» не должна заставить нас забыть о постоянно пря­мой линии прогностической мысли. Интеллект не пыта­ется «ловко вывернуться» только потому, что он стремится к ясности мышления.

С другой стороны, мыслительная деятельность, кото­рая обладает, согласно Бергсону, своим потенциалом прошлого, ослабляется иногда слишком непосредствен­ным ощущением будущего, но чаще – памятью или грезой о прошлом. Научная же деятельность, для кото­рой характерно осознание отдаленности ее перспектив, связанных с выполнением большого объема исследова­ний, может сковываться чувством именно этой отдален­ности. Риск, сопряженный с этим, может носить самый разнообразный характер, хотя он и упорядочен. Более того, в определенном смысле мы можем рассматривать программу научных исследований как организацию рис­ка. Ведь, собственно, поэтому научная деятельность и является увлекательной. Разве можно не увлечься, например, такими великолепными чертежами будущего, как промышленные проекты или проекты создания но­вой техники? Будучи философом-мечтателем, я иногда задаю себе вопрос, не в этих ли предвосхищениях и не в этом ли проявлении воли к труду коренится наша ве­ра в будущее человека? Во всяком случае, именно об этом свидетельствует развитие мысли и научного опыта.

VII

Одним словом, как показывает опыт, развитие науки нерасторжимо связано с творчеством, с потребностью человека в творчестве, что радикально меняет исход­ную, первичную структуру сознания Homo faber и открывает возможность поиска нестандартных научных реше­ний. Чтобы проиллюстрировать сказанное, вернусь снова к диалектике механического и электрического.

Ясно, что после Ампера и Фарадея появился совер­шенно новый тип ментальности, поскольку изменился объект исследования. Если ментальность Homo faber связана (как показал Бергсон) с наблюдением твердых тел, то теперь мы имеем дело с ментальностью человека, начинающего управлять невидимой и неосязаемой энергией. Отныне учение о твердых телах и энергетизм предстают как два различных подхода в области фи­лософии науки. И, если мы действительно хотим установить иерархию между ними, иерархию, складывающуюся, естественно, в пользу современного учения об энергетизме, то мы преодолеем доисторичность, которая отягощает бергсоновскую философию Homo faber. Невозможно заставить человеческий ум находиться в не­изменном, первоначальном виде. Обречь его навечно оставаться в системе отсчета твердого тела – значит смешивать первоначальное и фундаментальное. Если уж нам удалось интеллектуально реализоваться в ка­кой-то области современной науки, принимая участие в создании ее фундамента в соответствии с обновленными доктринами, то тем самым мы и убеждаемся как бы от обратного в достоверности той первоначальной схе­мы, которая теперь нам кажется устаревшей. Поэтому первоначальность Homo faber предстает перед нами как нечто окончательно изжитое. А призвание научности начинает сверкать гранями и светом новой души.

Во всяком случае, со стороны интеллектуальной следует определить научный дух как становящийся дух, в чем нетрудно убедиться. Для этого достаточно, скажем, поставить перед человеком доэлектрического об­раза мышления какой-либо вопрос, связанный с приро­дой электричества. Например, такой: можно ли, исполь­зуя энергию водопада в Альпах, осветить мою комна­ту в Париже и в то же время услышать, по желанию, голоса, которые звучат в Нью-Йорке или в Москве? Ясно, что с точки зрения Homo faber этот вопрос абсур­ден. Чтобы он обрел смысл, необходимо обладать дру­гим типом мышления – нужно жить в век электричества.

На мой взгляд, эту разницу между механическим и электрическим веком хорошо чувствовал Поль Валери, представляя себе Декарта, бьющегося над загадкой динамо-машины. Никакое знание анатомии, или устрой­ства этой машины, говорил он, не помогло бы Декарту понять принцип ее работы, т. е. ее физиологию. Следует подчеркнуть, что современный научный дух полностью преодолел прежнюю зависимость от повседневного, непосредственного опыта. Это совершенно иная ступень в развитии научного духа.

Разумеется, если философ ближе познакомится с особенностями современной науки, он найдет более вес­кие аргументы в пользу развития научной мысли, неже­ли те, что черпаются обычно в утопических предполо­жениях. Занятие наукой немыслимо ныне без той подготовительной работы, которая предшествует открытию, без постоянного и целенаправленного труда. Хочет это­го философ или нет, но эта подготовительная работа уже сама по себе есть творчество, уходящее в глубины человеческого духа.

VIII

Итак, после всего сказанного о развитии науки и ее созидающей силы, я думаю, мы можем согласиться с тем, что мир научной мысли – это сугубо человеческий мир, и он явно возвышается над естественным, природ­ным миром.

Именно социальный характер современной науки оп­ределяет научное призвание. Только философы еще спо­собны, видимо, полагаться на одинокий ум робинзона, тогда как любое научное, призвание может быть реали­зовано лишь в рамках социальных институций; оно не­мыслимо вне научного сообщества. Современная наука – это общечеловеческое образование, к которому нельзя относиться просто как к факту, Это психологическая потребность. Научное призвание неотделимо от той системы подготовки, что индуцируется самим развитием той или иной области науки. Научный факт отныне есть факт преподанный и факт преподаваемый. Однако, оставаясь на уровне фактов, мы едва ли приблизимся к пониманию природы научного познания, далекого, как известно, от простой формальной регистрации результа­тов. Это нечто иное. Научное познание – это своего рода сцепление знаний, определяющее иерархию фак­тов. И это сцепление или связь знаний, реализуется в стенах современной лаборатории, хотя и кажется, что сам ученый обеспечивает связь своих идей.

На последний тезис я хотел бы обратить специаль­ное внимание, поскольку он мне особенно близок: наука – это деятельность. Она увлекает нас. И я считаю, что это весьма ценно. Интергуманизм (т. е. взаимный обмен научными знаниями и человеческим опытом), присущий современной науке, имеет куда более высо­кую и действенную ценность, чем универсализм класси­ческого рационализма. Интеррационализм, собственно, и является универсализмом, но воплощенным универсализмом, универсализмом в действии. Универсальность истинного, как и универсальность верифицированного, предстает в науке как осуществленность рациональ­ного. В одной из глав моей книги «Прикладной рацио­нализм» я подробно исследовал этот момент совместных усилий специалистов, направленных на поиск и доказательство истины. Мне думается, именно здесь мы сталкиваемся с областью исследования, имеющей отно­шение к философской антропологии. Взаимопереплете­ние исследовательских интересов, составляющее ткань интергуманизма, может быть подчас столь тесным, что даже может стеснять действия отдельных специалистов. Но это не препятствует рассмотрению интергуманизма как важной закономерности научной деятельности.

После того, как мы выявили эту закономерность и смысл интергуманизма, т. е. почувствовали, что он обес­печивает каждому исследователю равное право на овла­дение и обладание знанием, мы можем примирить две противоположности: гордость человека от сознания сво­ей уникальности и одновременно смирение его перед тем фактом, что он всего лишь человек среди других людей, учитывая, что именно это характеризует подлинного труженика в науке.

Современное призвание в науке не может не быть эффективным, поскольку исследователь берет на себя труд по реализации задач как своих предшественников, так и коллег, с которыми он непосредственно связан, во имя будущего. То есть я хочу вновь сказать тем самым, что, развиваясь во времени, наука постоянно обновля­ется. И это понятие непрерывного обновления науки противоположно понятию первичного знания в филосо­фии. Философы – рыцари tabula rasa – обычно считают себя провозвестниками всякого обновления и абсолют­ного начала. Это происходит потому, что их призвание, как считают многие, является призванием одиночества. С высоты своей одинокой башни философы полагают, что могут созерцать развитие научного знания. Поэтому не будем удивляться, когда они говорят о великой жиз­ни духа как о чем-то внешнем по отношению к нему. Не будем удивляться тому, что они недооценивают спо­собность самого духа к изменению, столь характерную для развития науки. Эти философы, обреченные на неподвижность, остаются чуждыми к проявлениям этой неожиданной молодости мысли и действия в наше вре­мя. Несомненно, что по мере того, как возрастает могу­щество человека, возрастает и опасность его существо­ванию. Но человек борется с этой возросшей опасно­стью, вовлекая неизбежно в продолжающуюся драму в том числе и неизвестные силы. И только не оставляющая его мудрость перед лицом внезапно открывающегося универсума способна противостоять этой новой неизвестности.

То есть, иначе говоря, я возвращаюсь к той мысли, что человек постоянно сталкивается с моральной про­блемой передачи научных знаний. И в этой связи я хо­тел бы сказать, что мы должны сделать все возможное, чтобы познакомить нашу молодежь с современными до­стижениями науки, помня при этом, насколько опасна любая регламентация в области образования. Ведь все наши знания в конечном счете добываются нами во имя детей. А запреты могут приводить к самым неожи­данным последствиям, даже будучи абсолютно разумны­ми. Развитие науки было бы сковано, если бы огражда­лось ее преподавание. Разумеется, можно защищать свободу науки и в административном порядке. Однако пути, которыми приходят в науку, столь многообразны, что «эзотерическое» ее преподавание в настоящее время практически невозможно. Это весьма любопытный аспект развития современной научной мысли, когда особенно трудные разделы науки и «посвящение» в нее до­ступны лишь элите, в силу чего и являются, собственно говоря, эзотерическими. Подобные области знания есть прерогатива высшей школы. И именно поэтому Школа является отныне той иерархией, которая наиболее уве­рена в своих основаниях и лучше ориентируется в своих достижениях, чем любая другая человеческая иерархия.

Но, сказав это, я все же не стал бы обсуждать тему первенства школы специально в этом аспекте. Говорят и часто повторяют, что долг школы – подготовка ре­бенка к жизни. Постоянно пользуются военной метафо­рой, утверждая, что необходимо вооружить нашу мо­лодежь для борьбы за жизнь. Короче, считается, что школа создана для общества. Но насколько бы все стало яснее и, я думаю, гуманнее, если бы мы перевернули это выражение и сказали, что общество существу­ет для школы. Ибо школа – это конкретная цель. Это наша общая цель. Именно поэтому все наши знания и помыслы души принадлежат поколению, которое идет нам на смену.

Всмотримся внимательнее. Ускорение жизни, интен­сификация жизни, даже в такой сфере культуры, как наука, которая является сегодня предметом нашего об­суждения, и почти неприступные, как в спорте, верши­ны научной культуры отнюдь не внушают страха моло­дежи. Наука становится только привлекательнее, ста­новясь все более трудной. И на нас лежит обязанность, исходя из уроков прошлого, передать нашей молодежи, которая идет нам на смену и которая представляет на­ше будущее, эту ценность науки как великую человече­скую ценность.

Примечания

Доклад на международной конференции по проблемам науки, сентябрь 1952 г. ВасЬе1аг Д О. Ьа уосаНоп вмепИ^ие е1; 1’а.те Ьитате.—1п: Т,’потте Йеуап1 1а вмепсе. Тех1е Дев сопТёгепсе е1 Дез еп1ге1леп8 ог^ашвёэ раг 1ез Кепсоп1гез 1п1егпаИопа1еэ с1е Оепёуе, 1952. КеисЬа1е1, ЁДЩопв (1е 1а Васоптёге, 1953, р. 11—29.

2 Искусство поэзии (итал.).—Прим. перев.

3 5 с Ь е 1 е г М. ‘\Уезеп ипс1 Рогтеп йег Зутрайпе. Пагтз(:асИ:, 1923, 5. 125.

4 5сЬе1ег М. 0!е 51е11ип§ Дев Мепэспеп ип Козтов. Оагтз^асК, 1928, 8. 46.

5 1Ьк1., 5. 62.

6 Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа. М., 1959, с. 13.

7 Быстроумие. — Прим. перев.

МГНОВЕНИЕ ПОЭТИЧЕСКОЕ И МГНОВЕНИЕ МЕТАФИЗИЧЕСКОЕ.1

Поэзия — мгновенная метафизика. В коротком сти­хотворении поэзии надлежит выразить все одновремен­но – свое видение вселенной и тайн человеческой души, личность и предмет. Следуй она только за временем жизни — она будет мельче, чем жизнь; и только оста­навливая жизнь, только проживая сиюминутную диа­лектику радости и страдания, поэзия может превзойти жизнь. Следовательно, она воплощение самой одновре­менности, когда даже разорванейшее бытие обретает цельность.

Если прочие метафизические опыты обставлены бесконечными предисловиями, то поэзии чужды пре­амбулы, принципы, методы и доказательства. Она отвер­гает даже сомнение. Единственная нужда ее – в молча­нии, в прелюдии тишины. Поэтому она прежде всего стремится к обезоруживанию слов, заставляя тем самым умолкнуть прозу и все то, что хотя бы отдаленно остав­ляет в душе читателя намек на какую-либо мысль или звук. Из этой пустоты и рождается поэтическое мгнове­ние. Именно для того, чтобы создать мгновение сложное, соединив в нем бесчисленные одновременности, поэт уничтожает простую непрерывность связного времени.

И получается, что во всяком истинном стихотворении присутствует обездвиженное время, время немерное, которое мы бы назвали вертикальным, дабы отличить его от времени обычного, текущего горизонтально, как река или ветер. Отсюда и парадокс, требующий четкого определения: время просодии – горизонтально, время поэзии – вертикально. Просодия организует всего-на­всего последовательность звучаний, определяет каден­ции, управляет чувствами и страстями, увы, часто не­впопад. Присвоив результат поэтического мгновения, просодия берется благоустроить прозу, изреченную мысль, пережитую любовь, социальную ситуацию – жизнь, текущую, скользящую, линейную, непрерывную. Но просодические правила — всего лишь средства, при