Человек как предмет философии

1. Разделение сфер?

Название этой статьи может вызвать в памяти известные дискуссии, вошедшие в моду около столетия назад, когда позитивистская философия достигла вершины своей репутации и получила широкое распространение идея о том, что философия уже завершила свою традиционную миссию и потому должна уступить свое место науке. Те же, кто не соглашался с этим утверждением, а также те, кто не мог удовлетвориться подчиненной ролью, какую позитивисты отвели философии – быть чем-то вроде «второго прочтения» науки, имеющего смысл для выработки общего мировоззренческого отношения, направляющего ход научных открытий, — часто были готовы допустить, что претензии на полноту знаний о природе следует признать за наукой, но в то же время отставили точку зрения, согласно которой подлинным предметом философии является человек. Это было не просто тактической уловкой с целью спасти хотя бы клочок территории, где философия могла бы оставаться суверенной, но естественным продолжением реальной традиции, возникшей в ходе исторического развития западной философии.

В самом деле, когда Галилей положил начало современной науке, в его трудах она предстала как новый способ познания природных субстанций, и хотя еще довольно долго осмысление результатов этого познания оставалось в компетенции старой «натурфилософии», методы и концептуальные средства, применяемые наукой, настолько отличались от тех, какие были свойственны традиционной философии (и эта традиция существует до сих пор), что постепенно наука стала рассматриваться как некий род особого мышления, отличного от философии. С другой стороны, в рамках самой философии произошла значительная специализация исследований, и, конечно, не случайно основные результаты этих исследований были получены главным образом в теории познания, этике, политической теории, в философии истории, образования, религии, т.е. в тех сферах, которые непосредственно связаны с деятельностью человека, его жизненными реалиями. «Трактат о человеке», «Этика», «О гражданине», «Проблема свободы», «Необходимость и случайность», «Очерк о человеческом понимании», «Трактат о природе человека», «Диалог о естественной религии», «Критика чистого разума», «Критика способности суждения», «Лекции по философии истории», «Феноменология духа» – вот сокращенный перечень важнейших вех современной философии, появившихся одновременно с впечатляющим ростом современной науки, который может служить явным свидетельством указанной тенденции. Классическим выражением этой дихотомии, возможно, стало картезианское разграничение (а не только отличение) res cogitans и res extensa; первое – сфера компетенции философии, второе – область математического естествознания. Даже когда речь идет о человеке, это разделение может быть выражено утверждением о том, что тело человека относится к природе (res extensa)и потому может рассматриваться как механизм, тогда как “истинный человек” остается в ведении философии (поскольку, по словам Декарта, “Я – это совсем не то же самое, что мое тело”).

9 стр., 4014 слов

Природа и сущность человека

... вполне уместно задать вопрос – занимается ли философия познанием человека как такового или ее интересует особый, свой ... скачок завершился сменой неоантропа Homo sapiens (человек разумный) человеком современного вида, а также установлением и господством ... , которые постепенно совершенствуются человеком. Человек становится постольку человеком, поскольку он создает «вторую природу» - свои производительные ...

Поэтому, когда говорят, что современная философия “открыла субъекта”, это можно понимать как следствие того, что философия представила науке изучение природы, но сохранила за собой изучение человека.

2. Возникновение наук о человеке

Такая удобная ситуация мирного существования была нарушена с возникновением наук о человеке во второй половине прошлого века (психологии, истории, социологии и многих других, не говоря уже о том огромном влиянии, какое было оказано биологической теорией эволюции).

Здесь уместно вспомнить яркое высказывание Г. Тэна, сделанное в 1870 г.: “наука, наконец, дошла до человека. Вооружишись точными и всепроникающими инструментами, доказавшими свою измерительную силу на протяжении трех столетий, она направила свой опыт именно на душу человека. Человеческое мышление в процессе развития своей структуры и содержания, его корни, бесконечно углубленные в историю, и его цветущие вершины, возвышающиеся над понотой бытия, — вот что стало ее предметом”.

Конечно, нельзя не отметить, что стиль мышления “точного естествознания” и прежде был предметом увлечения философов: геометрические методы вдохновляли философию Декарта и Спинозы, влияние эмпирических методов скрупулезного наблюдения явно просматривается в локковском исследовании разума, которое Кант метко назвал Физиологией понимания”, да и сам Кант нашел в ньютоновской механике модель, послужившую источником идей, лежащих в основе его доктрины человеческого знания; у Юма мы находим явно выраженное мнение о применимости ньютоновских методов в области “моральных наук” (а сколько других мыслителей претендовали на то, чтобы считаться ньютонами в своих дисциплинах!).

Но все это были попытки найти применения когнитивных процедур, заимствованных из точных наук, внутри самой философии, тогда как смысл приведенного высказывания Тэна заключался в призыве вытеснить философию из сферы человеческого бытия, до которой наконец “дошла наука”. Трудно отрицать, что такое мнение имело под собой определенную почву и что после впечатляющего развития наук о человеке это мнение оказало исключительное влияние на духовность нашего времени.

7 стр., 3107 слов

Образы науки в современной философии науки

РХТУ им. Д.И. Менделеева Факультет гуманитарных наук Кафедра философии Курс: «История философии» Реферат на тему: «Образы науки в современной философии науки» Москва 2015 г. Содержание Введение Глава 1. Общие закономерности изучения науки 1.1 Наука как особый вид знания 1.2 Подходы к изучению науки Глава 2. Основные концепции современной философии науки 2.1 Позитивизм 2.2 Неопозитивизм 2.3 ...

Может ли быть оспорено это мнение? Безусловно, может, и по крайней мере двумя способами, Во-первых, критика могла бы опереться на результаты различных исследований, проведенных в последние десятилетия в рамках философии науки. Они достаточно убедительно показали, что научные теории (рассмотренные не только как некие общие гипотезы, но и как определенные реализации требований, предъявляемых методологическими критериями) приобретают свою форму в некоторыхобщих концептуальных рамках, кторые принято считать “метафизическими”; хотя смысл этого термина, вероятно, не вполне корректен, все же есть достаточные основания сближать его с тем, чтомы называем философией. Это позволяет нам учитывать герменевтический компонент науки, которым, к сожалению, часто пренебрегал, но в настоящее время за ним признается все большее значение. Герменевтический компонент не только задает предварительное ориентирование в процессе конструирования теорий, но постоянно наличиствует в их эволюции, взаимодействует с ними по принципу обратной связи, участвует в определении релевантности фактического и экспериментального материала, играет важнейшую роль в процессе выбора теории. Если это верно по отношению к физике, химии, биологии и космологии, то еще вернее по отношению к наукам о человеке; определенная философская концепция человека лежит в основаниях любой психологической, социологической, экономической, исторической, лингвистической или кибернетической теории (и наоборот, по принципу обратной связи, развитие этих научных областей способствует определенной ревизии общефилософских концепций человека).

Второй путь критики, направленной в адрес концепции вытеснения философии, заключается в том, чтобы указать такие аспекты или измерения человеческого бытия, такие специфические человеческие проблемы, которые вряд ли могут быть поняты и решены посредством одних лишь наук о человеке. Став на этот путь, однако, не следует истолковывать эту критику как признание некой недоступной для наук “остаточной” сферы. Именно такая ошибка совершается, по крайней мере неявно, теми, кто полагает, что философия вынуждена “отступать” перед натиском прогрессирующих наук, оставляя за собой лишь самые неприступные для такого наступления районы. Это вполне согласуется с позитивистскими нападками на философию, когда последняя отождествляется с примитивным, туманным, неясным подходом к исследованию вещей, который неизбежно должен уступить место научным объяснением явлений. В противовес подобным утверждением мы считаем, что философии есть что сказать даже в тех областях, в каких наука достигла своих наиболее впечатляющих успехов, ибо сами эти успехи не только не приводят к утрате значения, элиминации философских проблем, но, наоборот, еще более подчеркивают это значение, а часто и способствуют постановке новых проблем философского ранга. Возьмем хотя бы современную физику: ни теория относительности, ни квантовая теория не дали окончательных решений, не “устранили” такие классические проблемы в философии природы, как проблемы времени, пространства, причинности и детерминизма; напротив, развитие этих теорий сообщило этим проблемам еще более острый характер. Точно так же современные достижения биомедицины поставили перед человечеством ряд новых этических проблем, которые выходят за рамки компетенции этой науки и являются серьезным вызовом этике и философии человека.

11 стр., 5211 слов

Реферат по философии на тему «Постпозитивистская философия науки» Оглавление

... философии науки дали определение науки как самостоятельной, относительно замкнутый вид познавательной деятельности, который происходит в отрыве от практической деятельности человека ... частности проблемы рациональности человеческой деятельности в целом. Основным направлением науки постпозитивизма стало ... методологии науки. В качестве предыстории для возникновении данной концепции науки служат действия ...

3. Человек и сфера “должного”

Философы всегда пытались определить специфику человека и чаще всего видели ее в разуме: “рациональное свойство” или “разумное животное” – наиболее классические определения человека. Иногда подчеркивались иные аспекты, например, “быть политическим животным” или “быть творцом истории”, “обладать языком”, “быть способным к религиозному отношению к миру”. Но это не мешало науке распространять свое влияние на эти сферы: психология, социология, политическая наука, лингвистика, религиоведение – примеров достаточно. Все эти аспекты, конечно, еще ждут и своего философского исследования, без которого они вряд ли могут быть вполне понятны; здесь, однако, мы предпочтем, как кажется, более ясный и потому более “оперативный” способ выяснения специфически человека, состоящий в том, что эта специфика не сводится к указанию признаков, выделяющих человека из всех прочих живых существ, но требует для своего понимания методологического подхода, отличного от методов науки.

2 стр., 680 слов

Стремление руководить, подчинять, править, определять правила поведения, иметь последователей – это проявления мотива….

Вербальная коммуникация – это процесс общения с помощью     Языка В конституциональной теории индивидуальности Э. Кречмера выделяются следующие типы:   пикнический, астенический, атлетический Группа в организации, где в официально заданы структура власти, роли и позиции, предписаны групповые нормы -   Формальная Деятельность человека, направленная на изменение и преобразование ...

Такая специфическая характеристика может быть кратко выражена в утверждении, что каждое человеческое действие связано с наличием некоторого “как должно быть”. Во избежание недоразумений сразу отметим, что отнюдь не все, что делает человек, является собственно “человеческим действием”. Например, когда мы едим, дышим или непроизвольно отдергиваем руку от пламени, наши действия ничем не отличаются от тех, какие совершают животные. Но в собственно “человеческих действиях” как бы просты они ни были (не говоря уже о таких высоких уровнях, как моральные действия), обязательно наличиствует это самое “как должно быть”, пронизывающие таким образом всю сложную иерархию человеческой деятельности сверху донизу. Ремесленник, делающий, скажем, табуретку, уже заранее знает, какой она “должна быть”, и когда его работа окончена, он оценивает ее результат как более или менее хороший (обычно он признает, что этот результат “несовершенен” по сравнению с тем, что “должно быть”, с тем, что он имел в своем уме и что мы могли бы назвать “идеальной моделью”): То же можно сказать о хозяйке, стряпающей пирог, и вообще о любой человеческой деятельности, целью которой является изготовление какой-то конкретной вещи. Назовем такие действия операциями.

Другие человеческие действия не имеют целью изготовление какого-либо предмета как такового, и в таких случаях “как должно быть”, “совершенство”, “идеальная форма” – все это скорее к способу, каким осуществляются эти действия: речь, письмо, танец, рисование, рассуждение – примеры таких действий, которые мы назовем исполнениями (к таким действиям обычно применимы характеристики “хорошо” или “плохо”).

Наконец, многие человеческие действия считаются “хорошими” или “плохими” не потому, что они делают в результате “хороший” или “плохой” предмет, и не потому, что они “плохо” или “хорошо” исполняются, а потому, что они совпадают с некоторыми идеальными образцами, которые, как принято полагать, непосредственно соотносятся с такими действиями. Это типично для моральных действий, которые здесь мы назовем действиями в строгом смысле.

9 стр., 4287 слов

Правила безопасного поведения в толпе

СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ 1. Правила безопасного поведения в толпе 2. Поведение толпы и безопасное поведение в ней Заключение Список литературы ВВЕДЕНИЕ Появление толпы возможно в местах массового скопления людей. Как правило, это происходит на праздниках, концертах, гуляньях, у стадионов после окончания спортивных матчей. Пока тысячи людей соблюдают установленный порядок поведения или движутся ...

Конечно, такие различения делаются исключительно в целях анализа, и нам никогда не следует забывать, что большинство человеческих действий соединяют в себе название характеристики, которые, правда, играют в таких действиях неодинаковую роль.

Теперь, кажется, мы, имеем основания назвать ценностью некоторое совершенство, идеальную модель, некое “как должно быть”, то что направляет любое человеческое действие; такое именование оправданно по крайней мере двумя обстоятельствами: 1) оценивая человеческие действия, мы обычно прибегаем к терминам “хорошо” и “плохо”, которые сами по себе суть наиболее общие и типичные ценностные предикаты; 2) мы так же привычно говорим, что результат действия имеет огромную или малую ценность, либо вовсе не имеет никакой ценности, в зависимости от того, как далеко отстоит этот результат от конкретного “совершенства”, о котором идет речь в данном случае. Короче, человеческие действия подлежат оценочным суждениям потому, что они ценностно-ориентированы. Ясно, что здесь мы используем понятие ценности в самом общем смысле, но отнюдь не в его “аристократическом” значении, когда говорят о так называемых “великих ценностях”, опираясь при этом на тот простой факт, что понятия “хорошо” и “плохо” употребляются гораздо более широко, чем их специфически моральные результаты.

4. Целенаправленное и ценностно-ориентированное поведение

Может быть, здесь уместны некоторые пояснения, почему ценности играют роль также и в человеческих действиях простейших уровней – в операциях и исполнениях. Действительно, легко заметить, что многие животные изготовляют по своему совершенству предметы, такие, как пчелиные ульи или гнезда некоторых птиц, или способны к изумительному исполнению – вспомним соловьиные трели или стратегию охоты некоторых хищников. Однако поведение животных можно назвать целенаправленным, лишь если стать некую антропоморфную точку зрения; животное не обнаруживает никакой тенденции к достижению “совершенства”. Оно просто следует природному механизму, который, возможно, снабжен устройством “обратной связи”, регулирующим его взаимосвязи со средой подобно тому, как это имеет место в наших компъютерах с гомеостатическими устройствами. Иначе говоря, то, что у животных выглядит как стремление к некоторому “совершенству”, на деле является просто способом их существования; у животных нет никакого “как должно быть”, к которому они осознанно стремились бы или которое пытались рационализировать.

4 стр., 1649 слов

Поведение экспрессивное

Экспрессивное поведение в общении и его понимание. Поведение экспрессивное [лат. expressio — выразительность] — выразительное, яркое проявление чувств, настроений. Термины экспрессия и экспрессивность используются в том случае, когда необходимо подчеркнуть степень выраженности духовного мира человека или указать на средства его выражения. Экспрессивное поведение или то, что подразумевают под этим ...

Напротив, человек предполагает свою цель, представляет ее наперед, и его действия оцениваются по тому, насколько они ведут к этой цели, по степени совершенства, определяемой с помощью этих оценок. Вот почему человек получает возможность пользоваться интенциональными, идеальными объектами так, что некоторые из них могут стать для него целями и ориентирами действий, тогда как животные (насколько нам это известно) способны только к тому, чтобы познавать конкретные наличные материальные объекты. Вот почему все реальные человеческие действия являются интенциональными, в смысле достижения некоторого, более высокого уровня интенциональности, что дает человеку возможность определять еще не существующее положение вещей и принимать решения, воплощающие возможность в действительность, руководствуясь при этом определенными критериями совершенства в достижении данной цели. Таким образом, мы можем установить различие между простой целенаправленностью и реальным ценностно-ориентированным поведением.

5. Законы, правила и нормы

Из сделанных выше различений следствие, которое можно отнести к числу наиболее важных средств для понимания и объяснения человеческих действий (а следовательно, и для понимания человека).

Чтобы понять поведение чисто физических объектов, мы прежде всего представляем их как то, что характеризуется некоторыми свойствами, такими, как масса, заряд, энергия и т.п., и пытаемся вывести это поведение из определенных физических законов, в формулировку которых входят предикаты, выражающие эти свойства (в конкретных случаях эти предикаты могут быть представлены как параметры, измеримые величины).

Чтобы понять и объяснить некоторые феномены жизни, мы точно так же пытаемся представить то, что характеризуется определенными предикатами (метаболизм, репродукция и т.п.), и затем вынести поведение живых объектов из биологических законов, в формулировку которых входят эти самые предикаты. Чтобы понять и объяснить более сложное поведение живых существ, в том числе их целенаправленное поведение, мы также прибегаем к специфическим понятиям и соответствующим естественным законам (здесь мы намеренно употребляем это понятие в наиболее общем его значении, чтобы некоторым нередукционистским образом охватить все типы таких законов).

В соответствии с таким образцом объяснения цель не преследуется как таковая, а просто достигается, будучи неким детерминированным естественными законами результатом. В отличие от такого образца ценностно-ориентированное действие совершается не в силу какого-то закона, а в силу некоторой заранее намеченной цели; конечно, такое действие несвободно от подчинения определенным правилам, но сами эти правила, как легко можно видеть, весьма отличаются от естественных законов.

Зададим вопрос: как можно быть воплощено в действительность некое “совершенство”, приближение к идеальной модели, к тому, что “должно быть”, т.е. к тому, что существует только в чьем-либо уме, в ходе специфически человеческой деятельности? Иногда возможно получить некоторые “конкретные модели”, которые признаются прекрасными приближениями к искомому совершенству и которым пытаются подражать. Но чаще формулируются определенные правила, благодаря соблюдению которых может быть достигнут хороший результат (это не исключает и одновременного создания упомянутых моделей-образцов).

Однако, в отличие от объяснений на основе естественных законов, такие правила вводятся как раз таким образом, чтобы их применение вело к достижению уже известной цели; при этом рассуждают примерно так: “Если вы стремитесь к данной цели, то вы должны действовать так-то и так-то (т.е. вы должны следовать определенным правилам)”. Такого ряда “практический вывод” противоположен по смыслу выводу, основанному на применении естественных законов, когда рассуждают так: “Поскольку исходные условия такие-то и такие-то, конечный результат действия – цель – должен быть такой-то”.

Но это еще далеко не все: естественные законы действуют сами по себе, тогда как правила, по которым действуют люди, применяются интенционально и могут также нарушаться иливовсе игнорироваться. Поэтому можно сказать, что в то время как естественные явления, к числу которых мы отнесем и чисто целенаправленное поведение, происходят в соответствии с законами, ценностно-ориентированное поведение происходит в соответствии с правилами, принятыми субъектами действия (и это опять-таки подчеркивает важность интенциональности).

Мы говорили о правилах, имея в виду то, что мы назвали выше “операциями” и “исполнениями”. В этих специфических контекстах такие правила могут быть названы конститутивными. Такое название оправдано тем, что выполнение данных правил обязательно для того, кто хотел бы осуществить некую определенную вещь (например, чтобы сделать часы, нельзя как попало соединять разные колесики и пружинки, это нужно делать по определенным правилам, соответствующим устройству этого механизма).

То же самое можно сказать об играх (например, чтобы играть в шахматы, надо по меньшей мере знать правила этой игры).

Применение правил в “исполнениях” менее жестко связано с предполагаемым результатом, да и сами эти правила более гибки (например, чтобы “правильно” пользоваться языком, нужно соблюдать его грамматические и синтаксические правила, но, конечно же, само по себе такое применение далеко не обеспечивает хорошее владение языком; то же самое верно по отношению к технике фортепьянной игры, — к тому же правила этой игры трактуются гораздо свободнее, чем правила грамматики, и т.д.).

Важно отметить, что конститутивные правила говорят о том, “как должно быть” при выполнении какого-то действия, нсами эти правила зависят от того, как устроен (конституирован) предмет, являющиеся целью этого действия. Поэтому в таких правилах не заключено реальное долженствование, они внутренне гипотетичны: “если вы хотите достич данной цели, то вы должны действовать так-то и так-то”, но в них нет императива. “Вы должны сделать то-то и то-то, вы должны достичь тако-то цели”.

Рассуждение наше было бы неполно, если бы мы оставили без внимания вопрос о “совершенстве” или “идеальной модели”, о которых шла речь ранее; дело в том, что этот вопрос выводит нас за рамки, в которых выполнение правил рассматривается как условие достижения определенных целей – требование “совершенства”, примененное к цели действия, предполагает выбор наилучшего из всех возможных способов достижения этой цели. Здесь мы подходим к пониманию того, что совершенство, оно имеет смысл “само по себе”, и эточрезвычайно существенно для обоснования того, что понятие ценности уместно также и в тех случаях, когда речь идет об операциях и исполнениях.

Перейдем к тому, что мы назвали человеческими действиями в строгом смысле, образцом которых являются моральные действия. Теперь мы будем говорить уже не о правилах, а о нормах, подчеркивая существенное различие между ними: нормы не “конститутивны”, а “прескриптивны”, что это непременный путь к достижению некой заранее предвидимой цели, а потому, что они приняты как некое безусловное благо, как ценность в себе и для себя. Нетрудно здесь увидеть аналогию с кантовским различением гипотетического и категорического императивов: нормы как бы относятся к семейству категорических императивов, а цели, из которых они “выводятся”, можно поэтому назвать ценностями в наиболее полном и специфическом смысле.

Подводя итог, можно сказать, что чисто естественное поведение людей может быть объесняно правилами и нормами. Существование норм зависит от признанных ценностей. Однако, поскольку в известной мере ценности играют роль и в операциях и исполнениях, то вся человеческая деятельность в конечном счете объясняется наличием определенных ценностей.

Хоть это и кажется излишним, напомним все же, что все эти различения и разграничения проводятся лишь в анализе и нисколько не мешают признанию того, что любое человеческое действие, взятое во всей своей сложности, имеет множество сторон и аспектов, часть которых не связана с ценностями, а обусловлена естественными – биологическими, физиологическими и т.д. –факторами. Всякий из таких аспектов может успешно и корректно исследоваться соответствующей научной дисциплиной в отвлечении от прочих аспектов; с одной стороны, это значит, что интенциальность и ценности могут быть исключены из рассмотрения, когда человек научается, скажем, физиологией, о с другой стороны, это значит, что когда исследуется собственно “гуманистические” аспекты человеческой деятельности, можно и даже нужно, отвлекаясь от естественных дисциплин, сосредоточиться на интенциональности и ценностях, сделав именно их предметом анализа.

6. Науки и “как должно быть”

Сказанного уже, по-видимому, достаточно, чтобы понять: наука не может быть лучшим средством исследования тех аспектов человеческого бытия, которые относятся к тому, “как должно быть”. Ведь на протяжении почти всей своей истории ценностная нейтральность науки считалась ее отличительной чертой, ее добродетелью, спасающей от предвзятости и необъективности. В наше время это утверждение ужене произносят столь категорично, имея в виду, конечно, не то, что содержание науки, знание, которое она добывает, может зависеть от принятых людьми ценностей, а просто то обстоятельство, что научная деятельность ценностно-ориентирована (как прежде, так и сейчас, и в будущем), т.е. направляется неким сознательно-ценностным выбором. Дело обстоит именно так, а не иначе, поскольку научная деятельность – род человеческой деятельности, и в этом своем статусе она не может не ориентироваться на ценности.

Это обстоятельство и создает проблемную ситуацию, когда мы пытаемся определить научный статус “наук о человеке”. В самом деле, то, что мы можем изучать человека с помощью физики, химии и физиологии, не принимая при этом в расчет ровно никаких ценностей, не вызывает сомнений (поскольку это означает, чтомы рассматриваем человека всего лишь как некий комплекс физических процессов, химических реакций, как животное, обладающее определенными жизненными функциями); в то же время гораздо проблематичнее то, что таким же образом могут поступать науки, адресующиеся к специфике человека, к человеку как таковому. Напрашивается вывод, что такие науки обязаны принимать во внимание ценности и пытаться понять и объяснить человеческие действия на основе их мотивации, а не на основе детерминистстических механизмов разного рода, как это слишком часто пытались сделать. Именно здесь, по-видимому, заключено наиболее важное различие междуестественными науками и человековедением (а не в частных методологических характеристиках этих областей).

В частности, это означает, что в исследовании человека должен быть вновь введен телеологический подход, изгнанный из науки несколько столетий назад.

Подчеркнем: даже когда ценности рассматриваются как существенные элементы человеческой реальности, наука о человеке должна воздерживаться от ценностных суждений: это значит, что историк, социолог, психолог должны пытаться раскрыть, какие ценности данного сообщества или данного индивида направляют данные действия или явля.тся источником правил и норм их осуществления. Но сами эти ученые не должны высказываться о таких ценностях, критиковать или защищать их, одобрять или порицать людей, действующих в соответствии с этими ценностями. Иначе говоря, проблема обоснованности ценностей не стоит даже перед науками о человеке. Это противоречило бы специфике и структуре науки. Наука говорит о том, что действительно имеет место, каковы вещи, как они могутбыть или как они не могут быть, но она ничего не говорит о том, чем или каковы они должны быть, поскольку ответ на подобные вопросы потребовал бы выхода за рамки эмпирического опыта, единственного источника знаний, допускаемого наукой. Поэтому ценности рассматриваются как нечто такое, что может быть обосновано эмпирически или выведено из человеческого поведения для того, чтобы понять это поведение как интенциональное, целенаправленное и увидеть в этом подлинно бытийственную его характеристику. Таким образом, ценности вписываются в определенную картину мира, и для этого не требуется никакого дополнительного оправдания или указания на источники, почти в том же смысле, в каком Ньютон называл гравитацию высшей “причиной”, позволяющей объяснить природные явления, но для которой он не мог найти причину ее самой и не пытался этого сделать в рамках той науки, создателем которой он был.

7. Чем собственно должна заниматься философия?

Самое большее, чего можно требовать от науки, — это исследование человеческих действий как интенционального целенаправленного поведения; мы уже видели, однако, что к этому не сводится их ценностная ориентированность. Задача философии человека, которая не противопоставляла бы себя, а доплняла этот уровень исследования, заключается в том, чтобы осветить пространство, в котором то, “как должно быть”, является предпоставленной целью и потому – ценностью в подлинном смысле. Отметим, что все хорошо известные объяснения того, “как должно быть”, в терминах социальных традиций, воспитания, биологической обусловленности или физиологических механизмов, психологии бессознательного и т.п. являются примерами того, как, пытаясь защитить права науки, легко вступить в противоречие с самим духом научной методологии, а вовсе не примерами того, как наука способна объяснить этот уровень. В самом деле, ведь метод науки – это эмпирическое исследование и объяснение его данных, но отнюдь не такое объяснение, при котором с опытом обращаются как с иллюзией, применяя к нему непроверяемые интеллектуальные конструкции, легко обходящиеся без причинных обоснований. Более того, все названные механизмы способны не более чем на указание некоторых конкретных “форм”, в которых выступает это самое “как должно быть”, но они не могут даже выйти на тот уровень, на каком это измерение человеческого действия обладает существованием (например, они могут помочь нам уразуметь, почему кровная месть считается моральным долгом в некоторых обществах, но они не в состоянии объяснить существование самого чувства морального долга).

Когда этого не замечают, то повторяют ошибку, уже однажды раскрытую в платоновском “Федоне”, где Сократ подчеркивает нелепость рассуждения, по которому выходило бы, что “причина” его добровольного прихода в тюрьму и того, что он остается в ней как узник, заключается в движении его ног посредством мускулов и нервов (научное объяснение), тогда подлинной причиной его поведения является уважение к законам полиса (т.е. действие, производимое в соответствии с некоторой ценностью).

Рассмотрение того, “как должно быть”, не только необходимое условие исследования причинности в сфере человеческой деятельности, но также и условие изучения некоторых других аспектов, глубако характерных для человека. Мы не станем здесь подробнона этом останавливаться, но лишь кратко и без комментариев перечислим некоторые из них. Начнем с ответственности и свободы. Ответственность как одна из наиболее присущих человеческой личности черт, в той же мере, как внутренняя структура любого человеческого сообщества, является не чем иным, как конкретным воздействием того, “как должно быть”, на различные человеческие действия (и не случайно, что те объяснения, которые, по сути, отбрасывают то, “как должно быть” под влиянием сциентического образа мысли, о котором уже шла речь выше, часто влекут за собой распространение той прискорбной безответственности, котлорой пронизана наша современная жизнь).

Что касается свободы, то она не только необходимо сочетается с тем, “как должно быть” (ведь это нечто такое, что не происходит и не длится самсо по себе, из внутренней необходимости, но интенционально выбирается и укрепляется волей), но и вообще теряет смысл без последнего (если все либо необходимо, либо равновозможно, свобода либо невозможна, либо равно случайности).

Чтобы продолжить примеры, мы могли бы вспомнить всю проблематику, связанную с так называемым “смыслом жизни”: протест против несправедливости, против бессмысленности страданий, переживание мучительных сомнений при принятии жизненно важных решений – все это ясно выраженное внутреннее неприятие того, что “есть”, потому что этого “не должно быть” (установка, кажущаяся абсурдом с любой возможной научной точки зрения), либо некий драматический поиск того, что “должно быть” сделано, чтобы наше существование не утрачивало свой смысл (во всяком случае, мы чувствуем, что этот смысл был бы весьма различен при выборе той или иной из возможных альтернатив).

И наконец, упомянем проблемы, связанные со сферой человеческого достоинства и прав человека, столь широко обсуждаемые сегодня. Эти проблемы прямо и недвусмысленно подводят нас к сфере того, “как должно быть”, а потому бесполезно “оправдывать” эти проблемы с помощью некой “научной” методологии. Научное исследование (в широком смысле), конечно, полезно для определения конкретного “Содержания” прав человека и для того, чтобы знать “как” эти права могли бы осуществляться, но оно неспособно раскрыть их как права по их внутренней сути.

8. Когнитивные стиль философии

Приведенных примеров достаточно, чтобы показать, как много проблем и аспектов бытия не могут быть рассмотрены сквозь призму науки, но тем не менее требуют исследования, а может быть, и решения. Наука воздерживается от ценностных суждений, но людям они нужны (поскольку они должны руководствоваться ими во всех своих собственно “гуманистических” действиях).

Научное описание может объективно и бесстрастно представить весь спектр целей, правил и норм, актуально существующих в социальном сообществе, но человеку хотелось бы знать, какие из них “действительно” значимы, т.е. почему следует придерживаться одних и отвергать других. Наука может показать нам огромное разнообразие возможностей (и обозначить наиболее эффективный путь их реализации).

Но она не может нам помочь как раз в том, что чаще всего составляет для нас самое важное: как решить, какую из возможностей нам следует попытаться осуществить. Современный философский подход к человеку выражается уверенностью в том, что этот аспект и связанные с ним проблемы, как и другие, подлежат рациональному исследованию, хотя и выходят за рамки того, что может дать научное исследование. Последнее перекликается с отрицанием позитивистского и сциентистского тезиса о том, что все не поддающееся анализу с помощью инсрументария науки должно быть отнесено к сфере эмоций и иррациональности.

Теперь возникает резонный вопрос: какие же отличные от научных когнетивные методы должна применять философия, чтобы успешно работать с этими аспектами и проблемами? Наука разрабатывает свои когнетивные методы как вариации двух основных типов: знание, получаемое через непосредственное ознакомление с объектом, и знание, получаемое в рассуждении. В естественных науках первый тип воплощен в наблюдениях, оснащенных приборами, а второй – главным образом в математических доказательствах и вычеслениях. С расширением сферы науки первый тип начинает трактоваться более свободно, но все же остается некоторой формой наблюдения, непосредственного ознакомления с эмпирическим материалом, который должен получить интерсубъективное выражение. Второй тип также трактуется свободнее. Но все же ограничен построением моделей дедуктивно-неоспоримого рассуждения. И лишь философия, помимо этих типов, которые она, конечно же, не отбрасывает, вводит третий тип, который можно было бы назвать знанием, получаемым посредством рефлексии. Такая рефлексия обычно совершается не над отдельными и ограниченными фрагментами эмпирического материала, но над глобальными и комплексными фактами и ситуациями, смысл которых, условия их возможности философия пытается понять и исследовать, добираясь при этом и до условий их постижимости. Эти факты и ситуации рассматриваются не через эмпирический материал как таковой, а через феноменологическую очевидость, которая своей точкой отсчета имеет не содержание некоторого интерсубъективного наблюдения, а содержание живого переживания. Свобода, ответственность, ценности, интенциональность не могут быть объектами “наблюдения”, они не могут логически выводиться из наблюдаемых фактов. Они могут лишь приниматься как данное в контексте личного опыта, либо концептуализироваться в рефлексии, пытающейся придать значение этой переживаемой очевидности и распознать условия, при которых это возможно.

С точки зрения науки, такой способ мышления мог бы казаться “субъективным” и потому негодным. Однако мы знаем, что те, кто разрабатывает эти методы (например, трансцендентальный метод, феноменологический, аналитический – все эти методы суть частные случаи метода философской рефлексии), имеют целью достижение уровня объективности более глубокой и более радикальной, чем даже уровень интерсубъективности, достигаемой науками (которые вынуждены мириться с большим количеством неявных допущений и неанализируемых предпосылок).

Другими словами, обращение к субъекту не обязательно влечет за собой субъективность, но может быть даже условием для обоснования знания об “объектах”, поскольку само это знание ничего не может добавить к характеристике познающего субъекта и в конечном счете зависит от него. Небудем здесь дискутировать, лучше или хуже эти методы, чем методы науки: ясно, что они не менее строги (когда их строго применяют), чем научные методы, и рациональны. К тому же следует сказать, что они применимы не только к исследованию человека, но и к познанию природы, хотя в этом случае они не увеличивают совокупность знаний о природе, а дают только общую интерпретацию того, что известно благодаря науке. Но в исследовании человека они имеют особую ценность, ибо здесь пресловутая “нейтрализация субъекта”, почтинеизбежная в естественных науках, бессмыслена. Действительно, именно то, что человек является субъектом, отличает его от прочих естественных объектов; поэтому любая программа, игнорирующая бытие человека в качестве субъекта, не может считаться программой его исследования как человека.

Вот почему, если мы сводим изучение человека к узконаучному уровню, мы тем самым отрицаем его специфически человеческую природу. Поэтому философия обязана продолжить исследования человека своими методами, так как это не только восстанавливает ее права как философии, но и реабилитирует специфику человека, без чего все наши разглагольствования, направленные против “овеществления” человека или в защиту его прав и достоинства, его свободы и творчества, суть не более чем нравоучительная риторика. Иначе говоря, если специфика человека подвергается элиминации путем чисто научного анализа и объяснения, тем самым бросается вызов самому существованию человека как человека. Было время, когда одной из наиболее серьезных задач философии считалось доказательство бытия Бога; видимо уже трудно сомневаться в том, что в наше время важнейшей задачей философии является доказательство бытия человека.