«Лекции по введению в психоанализ»

АННОТАЦИЯ

Понятия под- и бессознательного, в частности коллективного бессознательного, известны, кажется, всем, как и толкования с помощью них ряда феноменов культуры, социально-политической жизни. Сны, мифы, сказки, организация первобытных племен, иные иррациональные проявления становились инструментом познания человеческого поведения, культурологических закономерностей, включая и современные. В отличие от подобных подходов, в книге формулируется понятие рационального бессознательного. Что стоит за этим сочетанием слов? — Вещи, собственно, общеизвестные и предельно простые.

Во-первых, мы, гордясь нашей разумностью, в конечном счете не знаем первоистоков рациональности. Например, какие силы ответственны за умение совершать тривиальные логические действия наподобие счета, элементарных комбинаторных манипуляций (сюда же и классификаций), за чувство меры, пропорциональности и т. п. Мы постоянно пользуемся такими разумными способностями — и в повседневности, и в науках. Исчерпывающих же объяснений им, вероятно, не удастся дать никогда, поскольку всякое исследование так или иначе использует упомянутые операции, тем самым сводя объяснения к тавтологии, порочному кругу. Зато известно, что зачатками счета обладают не только первобытные люди, но и животные. Простейшая логика обладает дочеловеческими корнями и опирается на сферу неосознанного, бессознательного.

Во-вторых, для нас интересней развитие рациональных способностей. Для обществ современного типа характерна всеобщность школьного обучения. Что прежде всего изучается в школах? — Арифметика и письмо. Первая — то, о чем непосредственно речь, но и в письме задействованы операции разложения на элементы (буквы, слова, предложения), последующего соединения, подчинение обязательным правилам. В старших классах удельный вес математических и математикоподобных дисциплин (физика, химия) отнюдь не снижается. Не лишенная грандиозности картина — из поколения в поколение, в разных странах независимо от языка, идеологии, социальной и религиозной принадлежности на протяжении лет, вдобавок в самом нежном и восприимчивом возрасте, мы осваиваем в сущности одни и те же предметы, тем самым вырабатывая устойчивую привычку к элементарным логическим действиям. Но это пол-дела.

3 стр., 1280 слов

Современная западная эстетика

... порождают соотвествующие недостатки. Фрейд абсолютизировал и бессознательное и биологическое в человеке. Эти крайности фрейдизма ... исчезают формы реального мира)). Вторая характерная для современной западной эстетики концепция прекрасного отождествляет его с красотой ... то есть определенные психологические установки на определенный тип поведения, которые представляют собой аккумуляцию древнейшего ...

Что далее происходит с обилием аксиом, теорем, приемов и формул, которые были пройдены в школе? — Большинство из них забывается, вытесняясь в полу- или полностью бессознательную сферу. Но прошли ли школьные годы бесследно? — Ответ «нет» нареканий, полагаю, не вызовет. Независимо от профессии, склонностей нам не удается уйти от стереотипов, от наработанных в детстве стандартов мышления. Вкупе мы все таковы, и элементарно-математическое становится тем, что всех нас роднит — помимо, поверх или, наоборот, «из-под низа» реального многообразия. В частности на таком основании и предложено понятие нового бессознательного — рационального и коллективного по природе. Указанная особенность общественной психики, согласно гипотезе, ответственна за множество черт как культуры (особенно массовой), так и социально-политической жизни. Те же резоны наделяют нас правом изучать целый ряд культурологических инвариантов, форм социальной организации и т. д. с помощью элементарно-математических методов, что, собственно, и оказывается главным предметом книги.

В первой главе исследуются предпосылки широкоизвестных представлений, в которых задействованы целые числа. Имеются в виду те числа, которые обладают не случайной, а внутренне необходимой природой, без которых немыслим смысл упомянутых представлений, — так сказать, имманентные, культурообразующие числа. Почему, например, в языке и в грамматике мы предпочитаем придерживаться модели трех лиц местоимений: Я — Ты — (Он, Она, Оно), — трех родов (мужского — женского — среднего), трех времен (прошлое — настоящее — будущее)? Почему та же цифра фигурирует и в других, не менее внутренне обязательных и целостных представлениях: трехмерность пространства в классической физике, три класса современных западных обществ (богатый, средний и бедный), три ветви власти (законодательная, исполнительная и судебная)? В других случаях аналогичную структурообразующую роль берет на себя число «четыре» — скажем, размерность пространства-времени в теории относительности. Список примеров см. в Оглавлении. Характерная культурная роль принадлежит, конечно, не только двум названным числам, и в настоящей главе объясняется их генезис.

8 стр., 3868 слов

Оптимистический настрой и социально-психологическая адаптация

... взаимосвязь оптимистического настроя, как относительно устойчивой характеристики человека, и социально-психологической адаптации. Глава 1. Эмоциональные состояния 1.1 Психические состояния и их ... показателями уровня адаптации. Это положение изучено нами экспериментально. Глава 2. Методическое оснащение исследования социально-психологической адаптации оптимистов и пессимистов 2.1 Условия ...

Тема второй главы — закономерности политического состояния массовых социумов в результате революций под соответствующими номерами. Что общее есть у стран, прошедших через одну политическую революцию, через две, через три, четыре и т. д. — каковы их политические достижения? Очевидно, что каждая из крупных политических революций рано или поздно заканчивается и ей на смену приходит относительно стабильное состояние. Следовательно, у нас есть право исследовать всякий массовый социум с той точки зрения, как будто его революции — уже за спиной (вплоть до следующей).

В этот период поведение социума, его самосознание подчиняются неким стабильным, самосогласованным правилам, поскольку же социум — массовый, постольку данные законы и правила не могут быть иными, кроме наипростейших (массовое сознание — хрестоматийный образец примитивности).

Область прошлого выступает в форме ярких пятен, поп-знаний о пережитых революциях, и это общее знание — мощнейший формообразующий фактор.

К примеру, у США до сих пор за спиной две основные революции: война за независимость (одновременно и антифеодальная революция) и Гражданская война (в рамках которой решался вопрос политического будущего).

В Англии — то же количество: Великая английская и Славная революции. США и Британия — традиционные образцы либеральных режимов. Февральская революция 1917 г. в России (также вторая по номеру — после 1905−07 гг.), аналогично, принесла с собой социально-политическое освобождение, но вскоре произошедшая третья, Великая Октябрьская, заложила фундамент тоталитаризма. «Национальная революция» 1932−33 гг. в Германии — тоже третья по номеру (после революций 1848 и ноября 1918), с в принципе схожим, тоталитарным итогом (напротив, после ноября 1918 г. в Германии — Веймарская республика, отличавшаяся вполне либеральными в целом чертами).

Поскольку закономерности, выявленные на историческом материале множества стран, оказываются достаточно четкими, а их объяснения — довольно простыми, постольку выводы возможно использовать и для прогнозов: что следует ожидать от той или другой страны после очередной революции.

В третьей главе изучаются различные социально-политические пропорции и причины их появления. При этом больше всего внимания уделяется электоральным процессам. Почему одна партия (один кандидат в президенты, в губернаторы) получает на выборах такой-то процент голосов, а другая — отличный? Какие силы ответственны за фактические достижения? — На данном этапе исследования автор отказывается от известных электоральных теорий, предлагая собственную, кардинально более простую. Расчеты проводятся без привлечения результатов социальных опросов, без цифр о социальной, национальной, религиозной структуре социума, а опираясь на характерные признаки общественного сознания в процессе предвыборной гонки. Сравнение с эмпирическими данными показывает хорошую работоспособность предложенной модели, а также ее пригодность для описания выборов в весьма различных, казалось бы, странах: как издавна демократических, так и посттоталитарных. Общей чертой двух типов стран является образованность населения и, значит, подведомственность законам рационального бессознательного.

назад|к началу сайта|к началу блока|вперед

Конец формы

Сфера

ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ РАБОТЫ ЗИГМУНДА ФРЕЙДА «ВВЕДЕНИЕ В ПСИХОАНАЛИЗ»

«Лекции по введению в психоанализ» являются основной работой Зигмунда Фрейда, в которой систематизировано изложена его концепция психоанализа. Работа состоит из трёх частей, первые две из которых были подготовлены Фрейдом как курс, прочитанный врачам и неспециалистам в течение двух зимних семестров 1915—1916 и 1916−1917 годах. Третья часть — «Продолжение лекций по введению в психоанализ» — была написана в 1933 году. Итак, рассмотрим основные положения, обозначенные Фрейдом в тридцати пяти лекциях цикла.

Первая лекция — это общее введение. Психоанализ здесь представлен как один из методов лечения нервных заболеваний. Это — своеобразный разбор психической жизни, и поэтому Фрейд полностью отказывается от гипноза и создаёт метод свободных ассоциаций и метод объяснения сна, которые и стали основой психоаналитического лечения. Здесь же определены два основные положения психоанализа, его неоспоримые истины. Во-первых, «психические процессы сами по себе бессознательны, сознательны лишь отдельные акты и стороны душевной жизни». Психическое есть понятием, гораздо более широким, чем сознательное, и поэтому их невозможно отождествлять. Второе базовое достижение психоанализа состоит в том, «что влечения, которые можно назвать сексуальными…, играют невероятно большую… роль в возникновении нервных и психических заболеваний. Эти же сексуальные влечения участвуют в создании высших культурных, художественных и социальных ценностей человеческого духа». Таким образом, Фрейд видит движущую силу развития человеческого общества и отношений между личностью и культурой именно в биологических факторах (сексуальных влечениях и агрессивных инстинктах), отрицая при этом роль социально-экономических факторов. Этими же факторами объясняется возникновение неврозов.

Следующие три лекции посвящены исследованию ошибочных действий — явлений, «которые, не имея ничего общего с болезнью, наблюдаются у любого здорового человека». Описывая разнообразные ошибочные действия (которые Фрейд подразделил на три группы), Фрейд делает вывод, что каждое из таких действий имеет свой смысл, определённое значение и выдаёт существование неосознаваемой, но реально имеющейся у субъекта тенденции, намерения, желания. Ошибочные действия «не являются случайностями, а представляют собой серьёзные психические акты, имеющие свой смысл, они возникают благодаря взаимодействию, интерференции, противодействию двух различных намерений». Этими тенденциями есть нарушенная и нарушающая; вторая подвергается оттеснению, её выполнение не допускается и в результате она проявляется в нарушении первой. Многие ошибочные действия-забывания, например, являются выражением стремления сознания избавиться от чего-либо неприятного, выражением вытеснения тягостного аффекта в область бессознательного, принципом защиты от нежелательных воспоминаний путём забывания. Они часто используются также для выполнения желания, в котором необходимо себе отказать.

От рассмотрения ошибочных действий Фрейд переходит к детальному анализу сновидений — этой via regis, царственной дороги в область бессознательного. Он очень тщательно описывает структуру и скрытые закономерности динамики сновидений. Сновидение по Фрейду есть ни что иное, как «способ реагирования души на действующие во сне раздражители». Сновидение является промежуточным состоянием между сном и бодрствованием; «сон — это состояние, в котором я ничего не хочу знать о внешнем мире». Человек во время сна как бы возвращается во внутриутробное состояние, так как создаются подобные условия. Поэтому каждый сон должен быть лишён душевной деятельности, иначе спящий не сможет достичь состояния душевного покоя. Однако от остатков душевной деятельности полностью освободиться невозможно, и этим остатком и будут сновидения. Согласно Фрейду, сновидение есть не психическим, а соматическим феноменом.

Исходным положением при толковании сновидения Фрейд считает, что видевший сон всё-таки знает об его истинном значении, «он только не знает о своём знании и полагает поэтому, что не знает его». Это предположение ранее уже было доказано в области гипнотических явлений, и исходя из него Фрейд предполагает технику толкования сновидений, сущность которой состоит в том, что у видевшего сон спрашивают, откуда появилось это сновидение, а объяснением будет считаться первое его высказывание. Это так называемый метод свободных ассоциаций, основной метод психоанализа. Суть этого метода состоит в подборе к элементам сновидения замещающих представлений, по которым можно узнать скрытое.

Структура сновидения является следующей:

1) недоступное сознанию видевшего сон, или бессознательное (скрытое, латентное содержание сновидения);

2) элементы сновидения и полученные благодаря им замещающие представления, или сознательное (явная форма).

К рассмотрению проблемы толкования сновидений Фрейд подходит со стороны детских, или инфантильных, сновидений. В связи с этим выделяются их некоторые характерные черты, которые впоследствии оказываются верными и для большинства других сновидений. Такими основными признаками с одной стороны есть то, что сновидение «побуждается деланием, исполнение которого становится смыслом сновидения», а с другой стороны — то, что «сновидение не просто выражает мысль, а представляет собой галлюцинаторное переживание исполнения желания». Сновидения подобны ошибочным действиям: нарушенной тенденцией является желание спать, нарушающей — неисполненное желание. Общей функцией сновидения становится устранение раздражения, мешающего полноценному сну, путём галлюцинаторного удовлетворения потребностей, возникающих у спящего.

Существует ряд механизмов для преобразования, маскировки скрытого содержания сновидения, превращения его в явное. Искажение сновидения возникает в первую очередь благодаря цензуре, которая препятствует проникновению в сознание неприемлемых для него элементов бессознательного и действует посредством пропуска, модификации или перегруппировки (сгущения) материала. Цензура осуществляется признанными тенденциями Я против неприличных побуждений, шевелящихся у него ночью во время сна. Вторым фактором, влияющим на сновидение, является символика сновидений. Именно такой характер отношений устанавливается во сне между образом явного сновидения и его скрытым значением. Фрейд разработал систему постоянных отношений, существующих между элементами явного сновидения и скрытых его значений, составив своего рода словарь для перевода образов явного сновидения в скрытые за этими образами мысли. Явное предпочтение отдаётся тематике, связанной с сексуальными переживаниями. Все сновидения в своей основе носят сексуальный характер, а символика сновидений заключается в том, что каждая приснившаяся субъекту вещь имеет сексуальный смысл. Небольшое число символов обозначает «человеческое тело в целом, родителей, детей, братьев и сестёр, рождение, смерть, наготу»; все остальные символы служат для обозначения области «сексуальной жизни, гениталий, половых процессов, половых сношений». Всё длинное и плотное является половым членом, а всё, имеющее отверстие — женским гениталиям; каждое ритмическое движение обозначает движение при половом сношении и т. п.

Результатами работы сновидения есть:

1) сгущение, когда явное сновидение содержит меньше, чем скрытое;

2) смещение, который проявляется в том, что скрытый элемент замещается намёком, а психический акцент смещается с важного элемента на не важный, образуя таким образом новый центр сновидения;

3) представляет наибольший интерес для психоанализа, состоит в превращении мыслей в скрытые образы.

Исходя из этих результатов, Фрейд даёт новое определение сновидения как формы, в которую скрытые мысли переводятся благодаря работе сновидения.

Третья, основная часть «Лекций…» посвящена общей теории неврозов, причинам их возникновения и способам лечения. Основным методом лечения нервнобольных есть психоанализ, который немного отличается от методов лечения душевнобольных психиатрами. Психоаналитики придает большое внимание форме проявления и содержанию отдельного симптома. Подобно сновидениям и ошибочным действиям, каждый симптом осмыслен и находится в интимном отношении к переживаниям больного. В связи с этими переживаниями и кроется смысл симптома, и восстановления связи можно ожидать тем скорее, чем индивидуальнее выражен симптом. Однако часто встречаются симптомы другого рода, так называемые «типичные» симптомы болезни, которые выступают примерно одинаковыми во всех случаях. При таких симптомах отсутствуют индивидуальные различия, и поэтому симптом трудно отнести к отдельным пережитым ситуациям. Хотя Фрейд всё-таки отрицает наличие фундаментальных различий между обеими видами симптомов, он считает типичные симптомы одной из наибольших трудностей, возникающих при историческом толковании симптомов.

Общей чертой всех неврозов является фиксация на определённом отрезке своего прошлого; больной не может от него освободиться, поэтому настоящее и будущее кажутся ему чуждыми. Так, Фрейд определяет новый вид неврозов — травматические неврозы, в основе которых лежит фиксация на моменте травмы. Смысл невротических симптомов должен содержаться в определённых бессознательных процессах; однако, для возникновения симптомов необходимо также, «чтобы смысл был бессознательным». Симптомы исчезают, как только соответствующие бессознательные процессы становятся сознательными — таково фундаментальное положение психоаналитической терапии. Важная роль в возникновении неврозов принадлежит пробелам в воспоминаниях — амнезии. Задача психоаналитического лечения состоит именно в её устранении.

Фрейд предлагает такую систему душевного аппарата человека. Бессознательное представляет собой своего рода переднюю, в которой существуют душевные движения. За ним находится другая комната, где обитает сознание; но на пороге между этими двумя комнатами стоит «цензура» — страж, проверяющий каждое душевное движение и определяющий подходящие ему. Отвергнутые этим стражем движения называются вытесненными, и они не способны проникнуть в сознание. Остальные же становятся сознательными не сразу, а только после того, как им удастся привлечь внимание сознания. Поэтому эту вторую комнату Фрейд именует предсознательным. Отвергнутые бессознательные движения не пропускаются в предсознательное, а страж есть сопротивлением, оказываемым больным в процессе аналитического лечения. Такая структура психики «позволяет понять возникновение невротических симптомов».

Фрейд высказывает предположение о том, что симптомы являются заместителями недостающего удовлетворения сексуальных желаний. Вообще, следует отметить достаточно своеобразный взгляд Фрейда на развитие сексуальности. Сексуальным есть всё то, «что складывается из учёта противоположности полов, получения наслаждения, продолжения рода и характера скрываемого неприличного». Однако невротические симптомы могут быть замещением сексуального удовлетворения лишь в тех случаях, когда в последнее понятие включаются так называемые «извращённые сексуальные потребности», что доказывается путём проведения многочисленных параллелей между различными видами извращений и неврозами. Определяя отношение между нормальной и извращённой сексуальностью, Фрейд говорит: «если верно то, что реальное затруднение или лишение нормального сексуального удовлетворения может вызвать у некоторых лиц извращённые наклонности, которые в других условиях не появились бы, то у этих лиц следует предположить нечто такое, что идёт навстречу извращениям; они имеются у них в латентной форме», то есть эти извращения имеются у таких лиц в латентной форме. Именно здесь Фрейд подходит к изучению сексуальной жизни ребёнка. Дети, как и взрослые, имеют свою сексуальную жизнь, которая начинается у них с первых дней жизни. Именно у детей можно найти различные сексуальные извращения, которые поэтому следует считать возросшей, расщепленной на отдельные побуждения инфантильной сексуальностью. Выделяются определённые стадии развития сексуальной функции, которые не имеют отношения к значительно более поздно развивающейся половой функции. Если первая связана со стремлением к своего рода удовольствиям, то последняя — со способностью продолжения рода. Фрейд выделяет такие стадии влечения ребёнка к удовольствию:

1) оральная, когда объектом любви является материнская грудь, а формой проявления — сосание;

2) анально-садистская, связанная с приятными ощущениями, получаемыми ребёнком при экскреторной деятельности толстой кишки и мочевого пузыря;

3) фаллическая, когда особое значение приобретает половой член.

4) латентный период, когда наблюдается затишье и спад в сексуальном развитии. Этот период не обязательно должен на время прервать сексуальную деятельность; однако большинство переживаний, имевших место до наступления этого периода, подвергаются инфантильной амнезии.

Все эти стадии не связаны с генитальной, или половой, фазой, которая представляет собой окончательную сексуальную организацию и наступает после половой зрелости. Описанные выше проявления рассматриваются Фрейдом как закономерные предстадии в развитии полового влечения. Над ними утверждается так называемый Эдипов комплекс, как эмоциональная форма ранней сексуальности. Комплекс этот развивается в первые детские годы, когда мальчик концентрирует свои страстные желания на матери и испытывает враждебные чувства к отцу-сопернику; подобные явления наблюдаются и у девочек. В связи с объяснением сексуальной жизни ребёнка Фрейд вводит ещё одно ключевое понятие своей теории — «либидо», сексуальная энергия, направляемая на объект сексуального стремления, аналогичная голоду, сила, в которой выражается сексуальное влечение. Основными фазами развития либидо являются стадии детской сексуальности; при этом первые две стадии объединяются в предгенитальную фазу. Функция либидо проделывает длительное развитие, прежде чем станет служить продолжению рода нормальным, неизвращённым способом.

Таким образом, сексуальная жизнь не появляется как нечто готовое, а проходит ряд непохожих друг на друга фаз и является неоднократно повторяющимся развитием. В развитии функции либидо может проявляться два вида опасности: задержка и регрессия. Развитие энергии либидо не всегда происходит в указанном выше порядке; иногда имеет место фиксация либидо на определённом уровне развития. В случае подавления возникает регресс, и либидо возвращается к местам фиксации, что и играет решающую роль для формы невроза. Регрессия бывает двух видов: возврат к первым захваченным либидо объектам и возврат общей сексуальной организации на более раннюю ступень. Важнейшим условием возникновения невроза есть отнимание возможности удовлетворения либидо, «вынужденный отказ». При этом такой отказ «должен затронуть тот способ удовлетворения, которого только и требует даное лицо, на который оно только и способно», то есть отказ не является «всесторонним и абсолютным».

Филос (бессозн) — Стр 2

Среди процессов, защищающих от заболевания из-за лишения, выделяются вытеснение, регрессия и сублимация; последней отводится особое место. При сублимации сексуальное стремление отказывается от цели частного удовольствия и направляется к связанной с ней социальной цели. Запретная сексуальная энергия разряжается в форме деятельности, приемлемой для индивида и для общества. Однако сублимация способна защитить лишь небольшую часть либидо, и, помимо этого, к ней способны немногие люди. Что же касается остальных защитных механизмов, то под вытеснением Фрейд понимает активное, но не осознаваемое самим индивидом, устранение из сознания чувств, мыслей и стремление к действию; регрессия же трактуется как соскальзывание на более примитивный уровень развития и мышления.

Фрейд выделяет ряд факторов этиологии неврозов:

1) вынужденный отказ;

2) фиксация либидо, теснящая его в определённом направлении;

3) склонность к конфликтам в результате развития Я, отвергающая такие проявления либидо.

Развитие Я и развитие либидо идут по похожему пути, и обое представляют «унаследованные, сокращённые повторения развития человечества… в течение длительного периода времени, начиная от первобытных времён». Главная цель работы нашего душевного аппарата состоит в получении удовольствия и регулируется принципом удовольствия. Во время воспитания «Я узнаёт, что неизбежно придётся отказаться от непосредственного удовлетворения, отложить получение удовольствия, пережить немного неудовольствия, а от определённых источников наслаждения вообще отказаться. Воспитанное таким образом Я стало „разумным“, оно не позволяет больше принципу удовольствия владеть собой, а следует принцип реальности, который, в сущности, тоже хочет получить удовольствие, хотя отсроченное и уменьшенное, но зато надёжное благодаря учёту реальности». Такой переход является одним из важнейших успехов в развитии Я. Для объяснения причины невроза Фрейд предлагает следующую схему:

Причина невроза = Предрасположение благодаря + Случайное переживание

Сексуальная конституция (доисторическое переживание) Инфантильное переживание

Фрейд подчёркивает положение о том, что «в мире неврозов решающей является психическая реальность», которой есть фантазии. Либидо возвращается к фантазиям, чтобы найти в них открытый путь ко всем вытесненным фиксациям. Такое явление называется интроверсией — «отказ либидо от возможностей реального удовлетворения и дополнительное заполнение им безобидных до того фантазий»; они являются переходной стадией на пути к образованию симптомов. Обратным путём от фантазии к реальности Фрейд считает искусство. Каждый художник интровертирован, он переносит свой интерес, либидо на желанные образы фантазии; однако их личности обладают сильной способностью к сублимации, они умеют обработать свои грёзы таким образом, чтобы предоставить для наслаждения других. Поэтому он достигает «благодаря своей фантазии то, что сначала имел только в фантазии».

Многие нервнобольные жалуются на страх, считая его самым большим страданием. Существует два противоположных вида страха — реальный и невротический. Реальный страх является «чем-то вполне рациональным и понятным», он есть реакцией Я на восприятие внешней опасности, связан с рефлексом бегства и рассматривается как выражение инстинкта самосохранения. Сам по себе страх и его развитие не являются целесообразными; таковой есть лишь готовность страха. Согласно Фрейду, при аффекте страха повторяется впечатление акта рождения; первое состояние страха возникает в момент отделения от матери. Это впечатление входит в организм настолько сильно, что ни один отдельный индивид не может избежать аффекта страха.

Невротический страх имеет несколько форм выражения. Это, во-первых, так называемый «невроз страха» — необычная степень свободного страха ожидания, которая может выбрать любой объект; далее — «фобии», более прочно связанные с определёнными объектами или ситуациями. Страхи такого вида подразделяются на три группы: общечеловеческие, вызывающие ужас у нормальных людей; ситуативные, имеющие отношение ко второстепенной опасности; и фобии, не имеющие отношения к реальной опасности, самая непонятная из всех форм страха. Невротический страх находится в тесной зависимости от определённых процессов в сексуальной жизни человека (например, использование либидо, сексуальное воздержание).

Страх возникает, когда либидо пропадает, отвлекается от нормального применения, и это происходит на почве соматических процессов. При невротическом страхе имеет место бегство Я от требований своего либидо; эта внутренняя опасность понимается больным как внешняя. При фобиях неиспользованное либидо превращается в кажущийся реальным страх, и малейшая внешняя опасность замещает требования либидо. Однако для возникновения страха недостаточно одного неиспользованного либидо в форме тоски, оно должно относиться к вытесненному психическому импульсу. Таким образом, сексуальные влечения связаны с аффективным состоянием страха гораздо сильнее, чем инстинкты самосохранения Я.

Целый ряд душевных состояний объясняется Фрейдом при помощи теории либидо. В соответствии с ней сон, например, есть состоянием, в котором либидозные и эгоистические привязанности к объектам возвращаются в Я. Подобная ситуация создаётся в состоянии органического заболевания, болезненного раздражения, влюблённости и т. п.

Фрейд коротко вводит читателей в суть терапии, на которой основывается способность заниматься психоанализом. Целью психоанализа, необходимой для достижения результата, есть «осознание бессознательных, уничтоженных вытеснений, восполнение амнестических пробелов…». Психоаналитическая терапия является каузальной, то есть направленной не на болезненные явления, а на устранение причин болезни. Врач должен добиться перенесения чувств на его собственную личность. Или, описывая механизм выздоровления в формулах теории либидо, задачей психоанализа является освобождение либидо от временных, отнятых у Я привязанностей и подчинение его опять Я. Необходимо вначале оттеснить либидо от симптомов в перенесение и там сконцентрировать, а затем бороться вокруг этого нового объекта и высвободить от него либидо.

На этом заканчивается вторая часть «Лекций…». Публикация книги вызвала большой интерес, и Фрейд продолжал работать над своей теорией. Результатом явилась публикация третьей части «Лекций…», содержащая расширенное, дополненное понимание концепции Фрейда. Однако не следует считать, что эти лекции каким-либо образом заменяют предыдущие, они лишь продолжают и дополняют их.

Одним из наиболее существенных, изменивших многие положения психоанализа, новшеств является новая трактовка структуры человеческой личности. Если раньше психоанализ исходил из трёх уровней организации психической жизни (бессознательное, предсознательное, сознательное), то теперь эта структура выступила в виде другой модели, компонентами которой есть психические инстанции. «Сверх-Я, Я и Оно — вот три царства, сферы, области, на которые мы разложим психический аппарат личности…». Под Оно понимается наиболее примитивная часть человеческой личности, охватывающая всё прирождённое, генетически первичное, подчинённое принципу удовольствия и ничего не знающее о реальности или об обществе. Эта инстанция не признаёт никаких конфликтов и противоречий, она есть иррациональной и аморальной. Её требованиям вынуждена подчиняться другая инстанция — Я, которая также следует принципу реальности и разрабатывает механизмы, позволяющие адаптироваться к требованиям среды. Я — это посредник между стимулами, идущими из этой среды и глубин организма, — с одной стороны, и ответными двигательными реакциями — с другой. К функциям Я относятся самосохранение организма, запечатления опыта внешних воздействий в памяти, избежание угрожающих влияний, контроль над требованиями инстинктов и согласование требований со стороны реальности, бессознательного и Сверх-Я. Третья инстанция — Сверх-Я — служит источником моральных и религиозных чувств, своего рода «цензурой». В отличие от Оно, вырастающего из наследственного опыта, и Я, продукта индивидуального наследия, Сверх-Я есть продуктом влияний, исходящих от других людей. Сверх-Я возникает в раннем детстве, благодаря механизму идентификации с отцом, служащим моделью для ребёнка, и практически не изменяется в последующие годы. Если Я принимает решения или совершает действия в пользу Оно, но противоречащие Сверх-Я, то оно испытывает наказания в виде угрызений совести, чувства вины.

В связи с новым разделением психической личности Фрейд принимает новую ориентацию в проблеме страха. Три основных вида страха (реальный, невротический и страх совести) «согласуются с тремя зависимостями Я — от внешнего мира, от Оно и от Сверх-Я». В связи с этим задача психоаналитической процедуры сводится к освобождению Я от различных форм давления на него и увеличению его силы. Функцией страха является сигнал, указывающий на ситуацию опасности, а единственным местом страха есть исключительно Я.

Ещё одним существенным нововведением Фрейда в «Продолжении лекций…» стало присоединение к прежнему сведению всех влечений к сексуальному (либидо) особого инстинкта — «инстинкта смерти». Существует «два различных по сути вида влечений: сексуальные влечения, понимаемые в широком смысле, Эрос, и агрессивные влечения, цель которых — разрушение». Последние осложняют совместную жизнь людей и угрожают её продолжению. Обосновывая своё предположение, Фрейд пишет: «Если правда, что в незапамятные времена однажды из неживой материи родилась жизнь, то тогда возникло влечение, которое стремится вновь уничтожить жизнь и восстановить неорганическое состояние». Такое влечение к саморазрушению Фрейд именует влечением к смерти. Сексуальные, эротические влечения стремятся привести всё ещё живую субстанцию в общее единство, а влечения к смерти противостоят этому влечению и приводят всё живое к неорганическому состоянию. Существование индивида — это компромисс между этими главными видами влечений, смесь которых составляет все остальные инстинктивные побуждения. «Из взаимодействия и борьбы и возникают явления жизни, которым смерть кладёт конец». Агрессивные влечения являются даже более сильными, чем эротические; именно из их существования Фрейд делает выводы о неотвратимости войн и общественного насилия. Однако, они никогда не могут существовать отдельно от сексуальных, которые «в условиях созданной человеком культуры могут многое смягчить и предотвратить».

Особый интерес для философии представляет собой последняя лекция — «О мировоззрении», так как она посвящена вопросам, затрагивающим область философии и религии, социологии и политики. Фрейд сосредотачивается здесь на проблеме отношения психоанализа к религии, науке, мировоззрению, которым есть интеллектуальная конструкция, единообразно решающая все проблемы нашего бытия, исходя из некоего высшего предположения и в которой ни один вопрос не остаётся открытым, а всё, вызывающее интерес, занимает своё определённое место. Будучи специальной наукой, отраслью психологии, психоанализ не в состоянии образовать особое мировоззрение, он заимствует свои мировоззренческие принципы у науки. Фрейд выделяет три формы мировоззрения — научное, религиозное, философское. Наука есть молодая, поздно развившаяся человеческая деятельностью особого рода, которая в неустанном поиске действительности даёт не иллюзорную, а подлинную картину действительности. Стремлением научного мышления есть достижение согласованности с объективной действительностью — истиной. Наука способна на невероятные совершенствования, и её невозможно заменить ничем другим, несмотря на её некоторое несовершенство (ограничение истиной, отказ от иллюзий).

Одна религия может выступить в качестве серьёзного оппонента в споре с наукой. Религия когда-то охватывала всё духовное в человеческой жизни, занимала место науки в то время, как та только зарождалась. Она обеспечивает людям защиту и жизненное счастье, направляет их убеждения и действия своим предписаниям, объясняет происхождение и развитие мира. Согласно Фрейду, религия возникает из детской беспомощности, смысл её содержится в желаниях и потребностях детства, оставшихся в зрелой жизни.

Философия науке противостоять не может, поскольку она сама во многом аналогична ей, работает частично при помощи тех же методов, но отдаляется от неё, придерживаясь иллюзии о том, что может дать безупречную картину реальности. Кроме этого, она не имеет непосредственного влияния на широкие народные массы, поскольку остаётся малодоступной для всех, кроме небольшого числа интеллектуалов. Фрейд описывает своё отношение к различным философским течениям, которые, по его мнению, являются противниками науки. Он критикует своего рода аналог политического анархизма. Такое мировоззрение противоречит научному, оно складывается в уме мыслителей, отвернувшихся от мира — «интеллектуальных нигилистов», которые «исходят из науки, но стараются при этом вынудит её к самоуничтожению, к самоубийству, что освобождает место для мистицизма или же религии». Согласно такому мировоззрению «нет никакой истины, никакого надёжного понимания внешнего мира». Здесь отсутствует критерий истины, и потому все представления есть истинными и ложными одновременно.

Вторым, более серьёзным противником, Фрейд считает марксизм. Он утверждает, что не знает, насколько истинными есть положения марксизма, однако признаёт, что не разделяет мнений Маркса о том, что развитие общественных форм является естественноисторическим процессом, что изменения в социальных слоях происходят в результате диалектических процессов, о возникновении классов (согласно Фрейду, классы возникают в результате общественной борьбы, которая разыгрывалась с начала истории между людьми, в чём-то отличающимися друг от друга).

Марксизм же объясняет все проявления человеческой жизни экономическими формами, которые не есть единственными детерминантами поведения. Ставя в заслугу марксизму отход от идеалистических систем и иллюзий, Фрейд обвиняет его в новых иллюзиях (стремлении вселить веру в то, что за короткий срок удастся изменить человеческую сущность и создать общество, где «не будет ни одной неудовлетворённой потребности»).

Однако русский большевизм, проповедуя марксистские идеи, есть зловещим подобием того, против чего ведёт борьбу классический марксизм (запретом на мышление, поскольку запрещено исследовать теорию марксизма с критической точки зрения).

Фрейд так размышляет о будущем человечества: «в то время как великие нации заявляют, что ждут спасения в сохранении христианской религиозности, переворот в России, несмотря на прискорбные отдельные черты, выглядит все же предвестником лучшего будущего». Условием расцвета личности Фрейд считает сочетание справедливых социальных порядков с прогрессом науки и техники.

В заключение следует отметить, что последняя часть «Лекций…» трактуется как развёрнутый вариант концепции Фрейда, как Рубикон, перейдя который Фрейд превратился из врача в социолога и философа, основателя мировоззрения, получившего огромное влияние на Западе. Хотя с многими положениями этой концепции сложно согласиться.

Инстинкт и бессознательное

Карл Густав Юнг (1875 — 1961)

Примечание DoctoRa: В предлагаемой работе Юнг дает психологическое описание инстинктивной деятельности, увязывает инстинкты с концепцией бессознательного, а также настойчиво подчеркивает некорректность рациональных мотиваций инстинктивных поступков 🙂

Рассматриваемая тема имеет большое значение как для биологии, так и для психологии и философии. Но перед обсуждением связи инстинкта с бессознательным, необходимо прежде всего четко определиться с терминологией.

Что касается определения инстинкта, то я хотел бы подчеркнуть значение реакции «все или ничего», сформулированной Риверсом; мне кажется, что эта особенность инстинктивной деятельности имеет особенно важное значение для психологической стороны проблемы.

Я ограничу себя этим аспектом вопроса, потому что не считаю себя компетентным рассматривать проблему инстинкта в его биологическом аспекте. Но пытаясь дать психологическое определение инстинктивной деятельности, я обнаруживаю, что не могу всецело положиться на критерий Риверса — реакцию «все или ничего» — по следующим причинам: Риверс определяет эту реакцию как процесс, интенсивность которого не зависит от условий, его породивших.

Это — реакция, имеющая некую собственную интенсивность, при любых условиях независимую от вызвавшего ее раздражителя. Но если рассмотреть психологические процессы сознания, задавшись вопросом, а есть ли среди них такие, интенсивность которых абсолютно несоразмерна силе раздражителя, то окажется, что их великое множество у любого человека. Например, вызванные пустяками эмоции, впечатления, преувеличенные побуждения, далеко заходящие намерения и тому подобные явления. Отсюда вытекает, что эти процессы вряд ли можно классифицировать как инстинктивные, и потому нам следует поискать другой критерий.

Мы очень часто применяем слово «инстинкт» в обычной речи. Так, мы говорим об «инстинктивных действиях», имея в виду такое поведение, мотив и цель которого не осознаны полностью, и которое можно объяснить лишь скрытой внутренней необходимостью. Эту особенность уже отмечал английский писатель Томас Рейд «Под инстинктом я подразумеваю природный импульс к некоторым действиям, совершаемым без какой-либо цели, обдумывания или представления о том, что мы делаем». (Томас Рейд, Очерки об активных силах человека. Эдинбург. 1788. С. 103.)

Таким образом, инстинктивное действие характеризуется бессознательностью стоящего за ним психологического мотива в противоположность строго сознательным процессам, отличающимся непрерывностью осознавания их мотивов. Инстинктивное действие представляется более или менее внезапным психологическим явлением-своего рода прерыванием непрерывности сознания. В этом отношении оно ощущается как внутренняя потребность, что фактически является определением инстинкта по Канту. (И.Кант, Антропология // Собр. соч. / Под ред. Э. Кассирсра. Берлин, 1912−1922. Т. 8. С. 156.)

Следовательно, инстинктивную деятельность следует отнести к специфическим бессознательным процессам, доступным сознанию лишь через их результаты. Но если довольствоваться таким понятием инстинкта, то вскоре станет заметна его недостаточность: оно просто отделяет инстинкт от сознательных процессов, характеризуя его как процесс бессознательный. Если же, с другой стороны, рассматривать бессознательные процессы в целом, будет видно, что все их невозможно классифицировать как инстинктивные, хотя в обыденной речи между ними не проводится различия. Если вы вдруг увидите змею и сильно испугаетесь, вы вправе назвать это инстинктивным импульсом, потому что он не отличается от инстинктивной боязни змей у обезьян.

Наиболее характерными качествами инстинктивного действия являются, прежде всего, единообразие явления и регулярность его повторения. Как удачно отметил Ллойд Морган, биться об заклад в отношении инстинктивной реакции также не интересно, как и в отношении завтрашнего восхода солнца.

С другой стороны, может также случиться, что кого-то постоянно охватывает страх каждый раз, когда он видит совершенно безобидную курицу. И хотя механизм страха в этом случае является таким же неосознанным импульсом, как инстинкт, мы должны, тем не менее, провести различие между двумя этими процессами.

В первом случае страх перед змеей представляет собой общераспространенный целенаправленный процесс; второй же случай, если он вошел в привычку, представляет фобию, а не инстинкт, поскольку возникает изолированно и не является общей для всех особенностью. Существует множество других неосознанных побуждений такого рода: например, навязчивые мысли, музыка, неожиданные идеи и настроения, импульсивные эмоции, депрессии, состояния тревоги и т. д.

Такие явления бывают как у нормальных, так и у больных индивидов. Если они возникают только изолированно и не регулярно, то это не инстинктивные процессы, хотя их психологический механизм кажется соответствующим психологическому механизму инстинкта. Они могут быть описаны в терминах реакции «все или ничего», что можно легко наблюдать в патологических случаях. В психопатологии много таких случаев, где раздражитель вызывает некоторую стабильную и относительно не адекватную его силе реакцию, сравнимую с инстинктивной реакцией.

Все эти процессы следует отличать от инстинктивных. Инстинктивными могут быть названы только те бессознательные процессы, которые являются унаследованными и возникают единообразно и регулярно. В то же время им должен быть присущ признак вынужденной необходимости, рефлексивность такого рода, которая была отмечена Гербертом Спенсером. Такой процесс отличается от простого, сенсорно-моторного рефлекса лишь тем, что является более сложным.

Уильям Джеймс поэтому называет инстинктом, и не без основания, «простой возбуждающе-моторный импульс, вызванный предсуществованием некоторой рефлексной дуги в нервных центрах» (У.Джеймс, Принципы психологии. Нью-Йорк, 1890: В 2 т. Т. 2. С. 391.).

Для инстинктов, как и для рефлексов, характерно единообразие и постоянство, а также неосознанность их мотиваций.

Вопрос о том, откуда возникают инстинкты и как они приобретаются, является исключительно сложным. Тот факт, что они всегда унаследованы, ничего не дает для объяснения их происхождения — он просто отодвигает проблему назад к нашим предкам. Широко распространена точка зрения, согласно которой инстинкты возникли в часто повторяющихся индивидуальных, а затем всеобщих волевых актах. Это объяснение правдоподобно постольку, поскольку мы можем ежедневно наблюдать, как определенные усердно заученные действия постепенно становятся автоматическими благодаря постоянной практике.

Но рассматривая замечательные инстинкты, обнаруживаемые в животном мире, мы будем вынуждены признать, что элемент заучивания иногда совершенно отсутствует. В некоторых случаях невозможно даже представить, как вообще может иметь место заучивание и тренировка. Возьмем в качестве примера невероятно утонченный инстинкт размножения у бабочки юкка (Pronuba yuccasella) (А.К. фон Марилаун, Естественная история растений. Лондон, 1902: В 2 т. Т. 2. С. 156.).

Цветы растения юкка раскрываются только на одну ночь. Бабочка берет пыльцу из одного цветка и делает из нее маленький шарик, затем она садится на второй цветок, раскрывает его пестик, откладывает свои яйца между тычинками и затем вводит шарик в воронкообразное отверстие пестика. Эту сложную операцию бабочка проделывает всего один раз в своей жизни.

Такие случаи трудно объяснить при помощи гипотезы о заучивании и тренировке. Поэтому недавно были выдвинуты новые способы объяснения, основанные на философии Бергсона и делающие упор на факторе интуиции. Интуиция — это бессознательный процесс, результат которого представляет собой вторжение бессознательного содержимого — внезапной идеи или предчувствия-в сознание. (Там же. Ч. 1. С. 26; 4.2. С. 220−223, 258−261.)

Это напоминает процесс восприятия, но в отличие от сознательной деятельности органов чувств и от самоанализа, восприятие является неосознанным. Вот почему мы говорим об интуиции как об «инстинктивном» акте понимания. Она является процессом, аналогичным инстинкту, с той разницей, что инстинкт является целенаправленным импульсом для осуществления некоторого высокосложного действия, тогда как интуиция представляет собой бессознательное целенаправленное понимание крайне сложной ситуации.

Следовательно, в определенном смысле интуиция является противоположностью инстинкту, столь же удивительной, как он. Но нам никогда не следует забывать, что сложное или даже удивительное для нас является отнюдь не удивительным, а совершенно обычным для природы. Мы всегда склонны проецировать на вещи наши собственные трудности понимания, называя их сложными, тогда как в действительности они очень просты и не подозревают о наших интеллектуальных проблемах.

Обсуждение проблемы инстинкта было бы неполным вне связи с концепцией бессознательного, потому что именно инстинктивные процессы делают необходимой вспомогательную концепцию бессознательного. Я определяю бессознательное как совокупность всех психических явлений, не обладающих качеством сознания.

Это содержимое психики уместно было бы назвать «подпороговым», исходя из допущения, что каждый элемент этого содержимого должен обладать определенным энергетическим значением для того, чтобы вообще стать осознанным. Чем меньше значение элемента сознательного содержимого, тем легче оно исчезает под порогом сознания. Отсюда следует, что бессознательное является вместилищем всех утраченных воспоминаний и всех элементов содержимого психики, которые еще слишком слабы, чтобы стать осознанными.

Эти элементы являются продуктами бессознательной ассоциативной деятельности, которая также порождает сновидения. К ним следует добавить все более или менее намеренно подавленные мучительные мысли и чувства. Я называю сумму всех этих элементов «личностным бессознательным». Но кроме и сверх этого мы можем обнаружить среди бессознательных качеств такие, которые не приобретаются индивидуально, а наследуются, то есть инстинкты как импульсы к осуществлению необходимых действий без осознанной мотивации.

В этом, «более глубоком» слое мы также обнаружим априорные врожденные формы «интуиции», а именно архетипы (Это первый случай, когда Юнг употребляет термин «архетип» (Archetypus).

Ранее в своих работах он рассматривал то же понятие, используя термин «первообраз» (Urbild), который позаимствовал у Бюркхадта (См. работы: Символы трансформации // Собр.соч. Т. 5, 45. Примеч. 45; Два очерка по аналитической психологии // Собр. соч. Т. 7. $ 108.) восприятия и понимания, являющиеся априорными детерминантами всех психических процессов. Если инстинкты вынуждают человека вести характерный для людей образ жизни, то архетипы ограничивают возможные способы его восприятия и понимания специфически человеческими рамками.

Инстинкты и архетипы, вместе взятые, образуют «коллективное бессознательное». Я называю его «коллективным», потому что в отличие от личностного бессознательного оно состоит не из индивидуальных, более или менее уникальных, элементов, а из элементов универсальных и регулярно возникающих.

Инстинкт в своей основе является коллективным, то есть универсально и регулярно возникающим явлением, не имеющим ничего общего с индивидуальностью. В этом качестве архетипы сходны с инстинктами и являются, как и они, коллективным феноменом.

Филос (бессозн) — Стр 3

На мой взгляд, вопрос об инстинктах нельзя рассматривать с психологической точки зрения без привязки к архетипам, потому что по сути они определяют друг друга. Тем не менее, рассмотрение этой проблемы представляется исключительно трудным из-за чрезвычайного разнообразия мнений относительно роли инстинкта в человеческой психологии.

Так, Уильям Джеймс придерживается мнения, что человек переполнен инстинктами, тогда как другие исследователи сводят их к весьма малому числу процессов, едва отличимых от рефлексов, а именно: к некоторым движениям, характерным для младенца, особенным реакциям его конечностей, гортани, применению правой руки и образованию многосложных звуков. По-моему, это ограничение заходит слишком далеко, хотя оно и весьма характерно для человеческой психологии в целом.

Прежде всего, мы всегда должны помнить, что при рассмотрении человеческих инстинктов мы рассуждаем о самих себе и, следовательно, судим заведомо предвзято.

Нам гораздо удобнее наблюдать инстинкты у животных или дикарей, чем у самих себя. Это объясняется тем, что мы привыкли тщательно рассматривать свои собственные действия и находить им рациональное объяснение. Но это ни в коей мере не означает, что наши объяснения будут безукоризненными, на самом деле это весьма маловероятно.

Нет необходимости в сверхчеловеческом интеллекте, чтобы увидеть сквозь мелководье нашего рационализирования реальный мотив — инстинкт, стоящий за ним.

В результате этого искусственного рационалиэирования нам может показаться, что нами управляют не инстинкты, а сознательные мотивы. Естественно, я не намерен утверждать, что в результате тщательной тренировки человек не добился частичных успехов в превращении своих инстинктов в волевые действия.

Инстинкт был приручен, но базисные побуждения еще остаются инстинктивными. Несомненно, мы преуспели в заворачивании целого ряда инстинктов в обертку рациональных объяснений настолько, что можем и не признать первоначальный мотив под многочисленными покровами. При таком подходе кажется, будто у нас практически не осталось никаких инстинктов. Но если применить критерий Риверса о неадекватной реакции типа «все или ничего» к человеческому поведению, мы обнаружим множество случаев возникновения неадекватной реакции.

Преувеличение является в действительности универсальной человеческой особенностью, хотя каждый заботливо стремится объяснить свои реакции исходя из рациональных побуждений. Подобной аргументации всегда бывает в избытке, но факт преувеличения остается. Чем же объяснить, что человек делает или говорит, дает или берет не ровно столько, сколько необходимо, разумно или оправдано ситуацией, а зачастую намного больше или меньше? Как раз тем, что в нем запущен бессознательный процесс, идущий своим чередом без помощи разума и потому-то превышающий меру рациональной мотивации, то не доходящий до нес.

Это явление настолько единообразно и устойчиво, что мы можем считать его лишь инстинктивным, хотя никому в этой ситуации не понравится признать инстинктивность своего поведения. Поэтому я склонен считать, что человеческое поведение подвержено влиянию инстинкта в гораздо большей степени, чем обычно считается, и что нам свойственно слишком часто заблуждаться в этом отношении в результате опять-таки инстинктивного преувеличения нашего рационализма.

Инстинкты -это типичные виды действий, и как только мы сталкиваемся с единообразными и регулярно возникающими видами действия и реакции, мы имеем дело с инстинктом, независимо от того, связан он с сознательным мотивом или нет.

Если мы интересуемся, много или мало у человека инстинктов, можно также поднять еще не рассматривавшийся вопрос о том, много или мало у человека первоначальных форм или архетипов психической реакции. Здесь мы сталкиваемся с той же трудностью, о которой я уже упоминал: мы настолько привыкли оперировать общепринятыми и самоочевидными понятиями, что мы даже не осознаем, в какой степени они основаны на архетипических формах восприятия.

Подобно инстинктам, первообразы были еле различимы из-за чрезмерной дифференциации нашего мышления. Подобно тому, как некоторые биологические теории приписывают человеку небольшое число инстинктов, так и теория познания сводит архетипы к немногочисленным и логически ограниченным категориям понимания.

Платон, однако, отводит исключительно высокое значение архетипам как метафизическим идеям, «парадигмам» или моделям, тогда как реальные вещи у него являются лишь копиями этих идей-моделей.

Средневековая философия со времен Августина Блаженного, у которого я позаимствовал идею архетипа (Подлинный же термин «архетип», однако, встречается в произведениях Дионисия Ареопагита и в «Corpus Hеrmеticum»), вплоть до Мальбранша и Бэкона, продолжает придерживаться концепции Платона в этом отношении. Но у схоластиков мы встречаем мнение, что архетипы являются естественными образами, врезанными в человеческий разум и помогающими ему приходить к тому или иному суждению.

Так, Герберт Черберийский утверждает «Природные инстинкты — это выражение тех способностей, которые заложены в каждом нормальном человеке и через которые общие понятия, касающиеся внутреннего соответствия вещей, такие как причина, средство и предназначение вещей, добро, зло, красота, удовольствие и т. д. приводятся в соответствие независимо .от аргументирующего мышления"(Эдвард, Барон Герберт Черберийский, DЕ veritate, впервые опубликована в 1624 году, перевод Мейрика Г. Каррс. Исследования Бристольского университета, 6 (Бристоль, 1937).

С. 122.).

Со времен Декарта и Мальбранша метафизическое значение «идеи» или архетипа постоянно ослабевало. Она превратилась в «мысль», внутреннее условие познания, как это четко сформулировал Спиноза: «Под «идеей» я понимаю духовное понятие, образуемое душой постольку, поскольку она является вещью мыслящей"(См.: Бенедикт Спиноза, Этика / Пер. Андрс Бойля. Лондон, Нью-Йорк, 1934. С 37.).

Наконец, Кант низвел архетипы до ограниченного числа категорий понимания. Шопенгауэр продолжил процесс упрощения, одновременно придав архетипам почти платоническое значение.

Даже в этом слишком беглом описании мы вновь видим работу топо самого психологического процесса, который скрывает инстинкты под покровом рациональных мотиваций и преобразует архетипы в рациональные понятия. В таком обличье лишь с трудом можно распознать архетип.

И все-таки манера, в которой человек строит внутреннюю картину мира, является, несмотря на все различие деталей, такой же единообразной и регулярно повторяющейся, как его инстинктивные действия. Ранее мы были вынуждены постулировать понятие инстинкта, определяющего или регулирующего наши сознательные действия, точно так же мы должны прибегнуть теперь к понятию фактора, определяющего виды понимания, увязав это понятие с единообразием и регулярностью наших восприятии.

Именно этот фактор я называю архетипом или первообразом. Первообраз, вероятно, уместно определить как восприятие инстинктом самого себя или как автопортрет инстинкта, точно так же, как сознание — это внутреннее восприятие объективного жизненного процесса.

Как сознательное понимание придает нашим действиям форму и направление, так и бессознательное понимание через архетип определяет форму и направление инстинкта. Если мы называем инстинкт «утонченным», тогда «интуиция» (или другими словами, понимание через посредство архетипа), которая приводит архетип в действие, должна быть чем-то невероятно точным. Таким образом, бабочка юкка должна нести внутри себя, так сказать, образ ситуации, «приводящей в действие» ее инстинкт. Этот образ позволяет ей «распознавать» цветок юкки и его структуру.

Предложенный. Риверсом критерий «все или ничего», помог нам обнаружить действие инстинкта повсюду в человеческой психологии, и не исключено, что понятие, первообраза сыграет такую же роль по отношению к действиям интуитивного понимания. Интуитивную деятельность легче всего наблюдать у первобытных людей. Здесь мы постоянно сталкиваемся с определенными типическими образами и мотивами, лежащими в основе их мифологии. Эти образы являются аутохтонными и возникают со значительным постоянством; повсюду мы обнаруживаем идею волшебной силы или вещества, духов и их деяний, героев и богов, легенды о них.

В великих, мировых религиях мы видим совершенство этих образов и в то же время нарастающее их обволакивание рациональными формами. Они появляются даже в точных науках в качестве основы некоторых незаменимых вспомогательных понятий, таких как энергия, эфир и атом. В философии Бергсон возрождает первообраз на примере своего понятия «duree creatrice», которое можно встретить так же у Прокла и, в его оригинальной форме, у Гераклита.

Аналитическая психология постоянно имеет дело с расстройствами сознательного понимания как у нормальных, так и у больных людей, вызванного наслаиванием архетипических образов. Неадекватные из-за вмешательства инстинктов действия вызываются интуитивными видами понимания, управляемыми архетипами, и ведут чаще всего к возникновению чрезмерно интенсивных и нередко искаженных впечатлений.

Архетипы являются типичными видами понимания, и где бы мы. не встретились с единообразными и регулярно возникающими формами понимание, мы имеем дело с архетипом, независимо от того, узнаваем или нет его мифологический характер.

Коллективное бессознательное состоит из суммы инстинктов и их коррелятов — архетипов. Так же как и инстинктами, любой человек обладает и запасом архетипических образов. Наиболее впечатляющим доказательством этого является психопатология умственных расстройств, характеризующихся вторжением коллективного бессознательного. Так обстоит с шизофренией: здесь мы часто можем наблюдать явление архаических импульсов в сочетании с безошибочно узнаваемыми мифологическими образами.

С моей точки зрения, невозможно сказать, что первично-понимание ситуации или импульс к действию. Мне кажется, что они являются аспектами одного и того же жизненного процесса, который мы вынуждены рассматривать как два различных процесса только для удобства понимания.

Если вы автор этого текста и считаете, что нарушаются ваши авторские права или не желаете чтобы текст публиковался на сайте ForPsy.ru, отправьте ссылку на статью и запрос на удаление:

Отправить запрос

Adblock
detector