Николаева. Идентичность Ивана IV

8

Николаева И. Ю. Идентичность Ивана IV в свете специфики историко-психологического опыта ранних лет жизни царя // Она же. Полидисциплинарный синтез и верификация в истории. — Томск, 2010. С. 172−187.

Начнем с того, что истоки самовластия Ивана Грозного следует искать в его детстве, протекавшем в особых историко-психологических обстоятельствах. Уже в ранние годы у будущего царя можно проследить комплекс черт, которые, с одной стороны, заложили основу базисной неуверенности Ивана в себе как правителе1, а с другой стороны, формировали во многом компенсаторную по своей психологической природе убежденность в своем праве на безоговорочную и безграничную власть и вседозволенность средств ее отправления. Этот комплекс будет развиваться и на каждом новом витке жизненного цикла, в свою очередь, вписанном в интерьер макроисторических циклов развития окружающего социума, фиксироваться на глубинном психологическом уровне, «рационализироваться» на языке соответствующего культурно-понятийного аппарата и определять поведение царя.

Фактически все современные психоаналитические концепции акцентируют исключительную значимость ранних лет жизненного цикла для формирования личности человека. Так или иначе это представление о фундаментальной обусловленности психики и поведения взрослого периодом детской социализации прочно утвердилось в гуманитарном сознании. («Ребенок — отец взрослого» — эта формула Ж.П. Сартра как нельзя более точно передает данный закон формирования психики).

Отец Ивана IV — великий князь Василий III — скончался в 1533 г., когда Ивану было 3 года, через 5 лет умерла и его мать — Елена Глинская. Раннее сиротство и развернувшаяся между наиболее влиятельными представителями боярской элиты борьба за власть оказали решающее воздействие на формирование психики будущего царя. Роль сиротства в оформлении недоверия к людям и подозрительности как черты характера Ивана IV, обусловившей его неуверенность в себе, отмечал в свое время В.О. Ключевский2. Внешне может показаться, что эта черта характера Ивана слабо вяжется с его образом, запечатленным в сохранившихся источниках. И тем не менее историк оказался как нельзя бо­лее на верном пути, предположив наличие данной черты и пояснив ее происхождение. Современная психоаналитическая литература дает веские основания выявить закономерность бессознательных психических переживаний мальчика, которые не могли не повлечь за собой формирования на базисном уровне неосознаваемого чувства недоверия к миру и неуверенности в себе, которая, заметим, как правило, порождает повышенную невротичность формирующейся личности ребенка и соответствующие защитные реакции.

14 стр., 6737 слов

Роль психологических аспектов педагогического процесса в формировании будущего специалиста

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ УКРАИНЫ ХАРЬКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ кафедра социологии и психологии управления КУРСОВАЯ РАБОТА По курсу "ОСНОВЫ ПЕДАГОГИКИ" На тему "РОЛЬ ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ АСПЕКТОВ ПЕДАГОГИЧЕСКОГО ПРОЦЕССА В ФОРМИРОВАНИИ БУДУЩЕГО СПЕЦИАЛИСТА" Выполнила: Проверила: Харьков, 2008 Содержание Введение 1. Сущность, цели и задачи педагогического процесса в ВУЗе 2 ...

Сложившаяся при дворе атмосфера борьбы за власть лишь усугубила травматический эффект от потери родителей. Еще при жизни княгини Елены наметились соперничающие группировки в лице князей Василия Шуйского и фаворита княгини князя Ивана Овчины — Телепнева-Оболенского. Сразу после смерти Елены Глинской ее любовник был заключен в тюрьму и, как сообщает «Летописец начала царства», был «умориша … гладом и тягостию железною», а сестра его Аграфена, «мамка» Ивана IV, была сослана в Каргополь и «тамо ее постригоша в черницы»3.

Согласимся с Б.Н. Флоря, что запись об этих событиях, сделанная, судя по всему, по приказу уже взрослого царя, несомненно, отражала его отношение к происшедшему4 и, добавим, косвенно подтверждала переживания ребенка, лишенного тепла близких людей — матери, а впоследствии заменившей ее «мамки» Аграфены. Василий Ш, благословляя наследника на смертном одре, препоручил его боярыне Аграфене Челядниной, которой приказал «ни пяди не отступать» от ребенка. Заметим, что нет ничего удивительного в том, что ребенок был препоручен заботам «мамки». Сам модус семейного воспитания той поры отражал характерное для тогдашних эпох отсутствие интимной близости между родителями и детьми в том знакомом современному обществу виде, которое описали классики психоанализа как залог психической устойчивости личности. Нередко их субститутами выступали те лица, которые были приставлены к малолетним отпрыскам знатных фамилий. Отношения Никиты Зотова, Арины Родионовны с их воспитанниками, равно как и многие другие примеры неформальной теплоты подопечных и их воспитателей, хрестоматийно известны, но далеки от интерпретаций концептуального порядка, таких, например, какие дает теория Э.

11 стр., 5093 слов

Иван IV Грозный

... идею божественного происхождения власти. Царь Иван Грозный первым среди московских государей стал считать себя царем в настоящем библейском ... и результаты этого соперничества приходилось наблюдать малолетнему Ивану. Бояре-опекуны короновали трехлетнего Ивана через несколько дней после кончины великого ... Луки Великие и другие города, что король взял, пусть он уступит государю" - то есть длившаяся почти ...

Эриксона. Последняя фиксирует значимость если не родительских фигур, то их заместителей, способных компенсировать отсутствие интимной теплоты и близости, обеспечить первичное подсознательное доверие к миру. Упоминание вскользь в летописи имени Аграфены и факта ее ссылки выступает в качестве пусть косвенного, но аргумента в пользу такого восприятия ее фигуры малолетним царем. Сам факт того, что она попала на страницы летописца, повествующего о важных для царя государственных делах, к авторству которого, как предполагают исследователи, был непосредственно причастен сам Иван IV, как факт оговорки на языке психоанализа сигнализирует об укорененности в подсознании травмирующего воспоминания, связанного с потерей близкого лица5.

Предположение, что Иван действительно лишился того тыла, который обеспечивает нормальную социализацию на ранних этапах жизненного цикла, и что это сказалось на его взрослой идентичности, можно найти и в переписке царя, где есть немало свидетельств, «застрявших», как выражаются психологи, воспоминаний травматичного детского опыта. В сознании царя они с братом Юрием остались круглыми сиротами, которым никто не помогает, «нас убо, государей своих, никоего промышления доброхотнаго не сподобиша… питати начаша яко иностранных или яко убожейшую чадь. Мы же пострадали во одеянии и в алчбе»6.

Фактически все детство и отрочество Ивана IV протекали в обстоятельствах жесткой борьбы различных группировок за власть, в ходе которой с малолетним князем никто не считался. Так, в 1542 г., во время попытки взять реванш князем Иваном Шуйским, обернувшимся, по словам Б.Н. Флори, настоящим военным переворотом, бояре не убоялись явиться посреди ночи в комнату Ивана и учинили митрополиту «безчестие» и «срамоту великую». А уже в следующем году Шуйские на глазах самого Ивана и Боярской думы жестоко избили Федора Воронцова «за то, что его великий государь жалует и бережет»7.

7 стр., 3160 слов

Формирование и развитие личности

Формирование и развитие личности    На формирование и развитие личности человека большое значение оказывают биологические факторы: наследственность, физиологические особенности пребывания в среде обитания, образа жизни. Однако все же человек личностью не рождается, а становится. Если предположить, что - к примеру - Михайло Ломоносов родился бы в восемнадцатом веке до нашей эры, он был бы ...

Не единожды повторявшийся исторический парадокс — власть фактически не принадлежит государю, хотя он символически и обладает ею — порождал вполне определенную психологическую раздвоенность в личности будущего царя. Наряду с многочисленными свидетельствами своего «бесправия» малолетний Иван IV получал пусть до конца не осознаваемые, но психологически ощущаемые знаки своей высшей власти. Этикет эпохи и двора предполагал, в частности, прием иноземных послов лично государем. Формально отправляя великокняжеские функции, он получал пусть ритуальные, но весьма веские свидетельства значимости своей особы как великого князя. Так, уже через несколько дней после смерти отца трехлетний Иван принимал гонцов от крымского хана. Источники сохранили и другие свидетельства подобного рода. Ясно одно, не ощущать свою пусть символическую, но центральную роль в отправлении представительных функций власти он не мог.

В приведенном выше рассказе уже взрослого царя имеется фрагмент, который также может быть проинтерпретирован психоаналитически. Восьми- или девятилетний Иван вместе с братом Юрием играют в свои детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский, «седя на лавке, лохтем опершися на отца нашего постелю, ногу положа на стул». Память избирательна, и если подсознание не репрессировало этого эпизода из головы взрослого царя, то нет сомнений, что маленького Ивана болезненно задел факт непочтительного отношения к нему — пусть малолетнему, но государю. Истоки акцентуированного избыточно болезненного самолюбия, которые не раз будут продемонстрированы Иваном IV в качестве уже зрелого и самостоятельного правителя, можно искать уже в этих ранних событиях.

14 стр., 6547 слов

Функции личности и сознания

СОДЕРЖАНИЕ: Введение I . Деятельность и сознание личности II . Функции личности и сознания Заключение Список литературы Введение Существенное отличие человека как вида от животных состоит в его способности рассуждать и мыслить абстрактно, размышлять о своем прошлом, критически оценивая его, и думать о будущем, разрабатывая и реализуя рассчитанные на него планы и программы. Все это вместе взятое ...

Поэтому нет ничего удивительного в том, что по мере взросления у будущего царя пробуждалось подавленное желание продемонстрировать свою власть, желание, компенсаторное по своей природе и деформированное тем страхом, который оставит неизгладимый след в его психике. Это желание, акцентуированное у личности авторитарного склада, превратится, на языке теории Узнадзе, в фиксированную установку сознания взрослого царя, которая будет носить выражение избыточный характер, отягощенный тем, что К. Хорни называет базальной тревожностью.

Следует оговориться, что базальная тревожность — несоразмерная реакция на воображаемую опасность — может сопровождаться в качестве своеобразной защитной реакции агрессией в отношении других, как правило, ситуативно более слабых лиц81. По-видимому, неслучайно одной из первых жертв этого деформированного всеми условиями детства опыта социализации наследника престола явится князь Андрей Шуйский, принадлежавший к кругу лиц, которые вос­принимались как особо стеснявшие и ущемлявшие личные права Ивана и его брата. Тринадцатилетний государь велит псарям убить князя Андрея, как сообщает летопись, «не мога того терпети, что бояре безчиние и самовольство творят». Представляется психоаналитически важным позднее добавление к официальной летописи, которое является ключом к пониманию отроческого комплекса будущего царя: «От тех мест начали боляре от государя страх имети». Согласимся с исследователем, что в более поздние годы царь желал, чтобы это событие выглядело именно так в глазах читателя9. На языке теории установки это свидетельствовало о фиксации соответстующей готовности сознания вызывать чувство страха у окружающих, зеркально отражавшее собственные страхи и тревожности.

Приведенная интерпретация материала, связанного с формированием личностного психологического комплекса царя, органично коррелирует с тем, как характеризует данный комплекс черт авторитарной личности Э. Фромм. Напомним, что ей свойственна определенная садо-мазохистская составляющая структуры характера (которая, как можно заметить, будет постоянно давать о себе знать на всех поворотах судьбы Ивана IV).

14 стр., 6869 слов

Личность, темперамент и характер

... сознании действительной значимости своей личности, на наличии известных успехов в труде на общую пользу. Принципиальность - одно из ценных личностных качеств, придающих характеру ... о сексуальных влечениях и страхах ребенка, позволяет заметить, ... трагедии древнегреческого драматурга Софокла «Царь Эдип»: по неведению ... Фромма, З.Фрейда и др. Объект: взаимосвязьличности, темперамента и характера ...

Фромм в качестве ее истока называет чувство страха, которое испытывает авторитарная личность перед силой, перед властью. При этом уточняя, что власть не представляет собой что-либо определенно данное, но является результатом межличностных взаимоотношений, в процессе которых выстраивается некая иерархия «высших» и «низших»10. Причем, подчеркивает Фромм, лицо, не обладающее «здесь и сейчас» определенной силой, вызывает у такого рода личности желание «напасть, подавить, унизить», вызвать чувство страха11. В реконструкцию этих черт психологической двойственности царя как устойчивого личностного комплекса характерным образом вписываются и другие проявления его, вскрывающие стилистику поведения царя-подростка. Так, Курбский писал о том, как Иван со своими сверстниками «по стогнам и торжищам начал на конех… ездити и всенародных человеков, мужей и жен бити и грабити»12. Эти, казалось бы, внешне не мотивированные агрессия и жестокость будут еще не раз являть свой лик в самых разнообразных поступках Ивана.

Подобного рода поведение, естественно, не было нормой тогдашнего пусть более жестокого и менее цивилизованного, чем нынешнее, но имевшего определенные этические стандарты рус­ского общества XVI в. Конечно, «безчинства» Ивана оказались возможными в условиях культурно-психологической деформации сознания людей, прежде всего правящей элиты, произошедшей в условиях жесткой борьбы за власть в условиях еще достаточно примитивного общества. Исследователи неоднократно отмечали, что именно в это время чрезвычайно девальвировалась цена чело­веческой жизни. Авторитарный тип психосоциального характера бояр из окружения царя сделал закономерным не попытку ограничить проявления жестокости малолетнего князя, а заискивание перед ним, как фигурой, символически ассоциируемой с всемогуществом власти. Как сообщает Курбский, не удерживали, но восхваляли великого князя его воспитатели: «О храбр… будет сей царь и мужествен». Тем самым укрепляя в его сознании неадекватные представления о самом себе, о пределах своей власти.

4 стр., 1873 слов

Нарушение сознания

Для определения состояний расстроенного созна­ния чаще всего используют набор критериев, предложенных немецким психиатром К.Ясперсом: отрешенность от реаль­ного внешнего мира, выражающаяся в том, что больные отры­вочно, фрагментарно, неотчетливо воспринимают действитель­ность; нарушение ориентировки во времени, месте, ситуации, реже в собственной личности; нарушение стройности мышления, вплоть до ...

Встречал ли молодой царь ограничения на этом пути? В определенном смысле да. Не связывая пока культурный запрет с какой-либо знаковой фигурой, напомним, что сама традиция должна была в идеале выступать ограничителем асоциальных проявлений человеческой природы и поведения. Причем основным регулятором нормы, как правило, выступали те или иные христианские табу и ценности, нарушение которых, по понятиям человека той эпохи, жестко наказыва­лось. Подчеркнем, что образ Бога в тогдашнем православном мире носил акцентированно жесткий властный характер и был лишен той ауры теплоты и человеколюбия, которая постепенно обреталась образом Бога в католическом универсуме13. То же самое касалось и иных религиозных максим и образов, которые их олицетворяли.

В этом проявляла себя структура сознания общества, мыслив­шего в системе жестких оппозиций (хорошо-плохо, черное-белое, без каких-либо полутонов), которая в отличие от европейской долго оставалась, по словам Лотмана, бинарной. Поэтому сознание русского христианина, если искать какие-то корреляты модальной (в веберовском смысле слова) личности, находилось, как между молотом и наковальней, в тисках трудно преодолеваемых противоречий между природной данностью человеческой натуры, прошедшей не столь большой отрезок пути культурного оцивилизовы-вания, обремененной слабо контролируемыми инстинктами, с одной стороны, и жесткими религиозными идеалами и табу — с другой. Человек должен был поступать так, как велит идеал, но на деле следование ему определялось не только и не столько силой религиозной нормы как таковой, сколько возможностями и потребностями конкретной социальной среды или личности регулировать поведение в соответствии с ним. Однако попрание идеала или нормы, если оно имело место, не могло происходить безболезненно для сознания самой личности, уклонившейся от его исполнения. Авторитарная структура сознания очень цепко держит в своей подкорке память о неизбежном наказании со стороны религиозного авторитета за совершенный грех.

Накопленный наукой материал историко-культурного характера позволяет говорить о том, что социально-психологическая структура личности (опять-таки в веберовском, модальном смысле слова) образца XVI в. носила авторитарный характер с выраженно невротичными чертами, что прозрачно выявляет картина тогдашних воспитательных практик того времени. Достаточно сослаться на самый авторитетный «педагогический» текст того времени, который резко контрастирует с аналогичными ему европейскими трактатами, посвященными воспитанию14, как «Домострой». «Любя сына своего, учащай ему раны, да последи о нем возвеселившевся, казни сына своего измлада и порадуешься о нем в мужестве… И не даж ему власти в юности, но сокруши ему ребра»15. Побои, причинение боли являлись общим элементом тех жестоких, по меркам нашего представления, практик воспитания в традиционных обществах, благодаря которым во многом нарабатывались на ранних стадиях исторической эволюции социализирующие личность огра­ничители природного эгоизма в самых разных его проявлениях16.

Очевиден психологический параллелизм средств воспитания физического свойства в это время методам акультурации личности этико-религиозного характера. Проповеди, наставления, житийная литература вносили существенный вклад того психологического насилия, которое сопровождало физические воспитательные средства. Основной арсенал средств церкви был связан с педалированием чувства страха в человеке перед нарушением общепринятой нормы. Страха перед Страшным Судом, перед Богом, страха, который испытывала личность, подвергнутая религиозному остракизму, — будь то анафема или интердикт и т. д. Отчасти именно здесь крылись причины гораздо менее выраженной тенденции к индивидуализации личности. Диктат общепринятой авторитарной нормы выражался и в соответствующем психологическом складе, который обнаруживал себя в самых разнообразных формах, казалось бы, внешне не важной стилистики обыденного поведения. К примеру, в метко подмеченном И.Е. Забелиным русском обычае челобитья, который отражал авторитарную суть власти как на уровне отношений в семье, между старшими и младшими, так и на уровне «государственном»17. Еще раз подчеркнем классический закон развития психики, по-разному сформулированный Э. Фроммом, Э. Эриксоном и другими исследователями, — подчинение, подавление, маркирующие авторитарный стиль отношений, порождают неуверенность ребенка, которая в условиях фиксированности этого стиля отношений с авторитетом может развиться в скрытую или явную враждебность к окружающим, прежде всего, к самой фигуре авторитета, что в дальнейшем может обернуться формированием банальной тревожности, садо-мазохистских черт характера18.

Однако, как уже отмечалось, описанный комплекс нуждается в уточнении. Сам Фромм разделял два варианта проявления авторитарного характера. В одних случаях он может демонстрировать мятежные, бунтарские наклонности в отношении фигуры авторитета, в других — эти тенденции могут быть настолько подавлены, что смогут проявиться лишь, пишет Фромм, при ослаблении контроля сознания. Важно подчеркнуть, что открытое бунтарство нередко проявляет себя в обстоятельствах, когда, казалось бы, отсутствует объективная почва для него19. Добавим, что и в формах, которые могут являться неадекватными по своей силе и стилистике рационально несораз­мерной реакции на ситуацию. Фромм не расшифровывает причин возобладания той или иной тенденции. Теории установки и невротической личности Хорни позволяют восполнить эту методологическую лакуну с помощью своего концептуального аппарата. На уровне единой нефиксированной установки, определяющей общую кар­тину подсознательных автоматизмов психики, свидетельствующих об определенной готовности личности реагировать на ситуацию тем или иным образом, эти обе тенденции не могут не сосуществовать. Однако всякий предшествующий опыт, закладывающий подсознательную готовность поступить тем, а не иным способом, является своего рода результатом накопления определенного багажа установок, конфигурация которых будет зависеть от того, насколько удавалось или не удавалось личности преодолеть этот страх. Такого рода баланс установок, как нам представляется, во многом был ответствен за ту противоречивость настроений Ивановой натуры, которая столь часто отмечалась исследователями. Посмотрим, подтвердится ли это последующими изменениями его идентичности?

Ключевую роль в этих изменениях на этапе перехода от юности к взрослому возрасту сыграли события, связанные со знаменитыми пожарами 1547 г. и первым настоящим военным походом Ивана, которые повлекли за собой выраженное изменение его умонастроения, имевшее серьезный резонанс в практике отправления власти. Московские пожары весны — лета 1547 г. едва ли не уничтожили город. В Успенском соборе уцелели иконостас и церковные сосуды. Митрополит Макарий, едва не задохнувшийся в дыму, укрылся в Новоспасском монастыре. Бояре и народ винили в них Глинских, родственников и любимцев царя. Приехавший навестить митрополита Иван услышал от собравшихся вокруг Макария людей, что Москва сгорела «волшебством». Царь велел «разыскать» дело. Розыск произведен был типичным способом. 26 июля, на пятый день после пожара, бояре приехали в Кремль, на площадь к Успенскому собору, собрали черных людей и начали спрашивать: кто зажигал толпу? Ответ был таков, что княгиня Анна «.з своими детми и людми волховала: вымала сердца человеческие да клала в воду, да тою водою ездячи по Москве да кропила», а потом «сорокою летала да зажигала»20.

Заметим, что реакция, достаточно схожая с механизмами работы сознания людей той эпохи, к какому бы этнокультурному сообществу они ни принадлежали. Если существует социальная напряженность, она требует обязательного выхода накопившейся агрессии. Достаточно появиться любому поводу, чтобы лицо или группа лиц, вызывавших раздражение, рационализировались в образах негативной мифологизации.

Фактически правившие вместо него родственники царя навлекли на себя такую ненависть своих противников, что те сумели воз­будить «черный люд», натерпевшийся от их насилий и грабежа. Началось настоящее восстание. Все свалившиеся на их головы невзгоды люди рассматривали как результат, с одной стороны, волхований княгини Анны, матери Михаила Глинского, с другой стороны, как свидетельство проявления Божьего гнева. Не останавливаясь подробно на этих событиях, подчеркнем, что они, без сомнения, породили мощный психологический кризис Ивана. Позднее он признавался, вспоминая об этих событиях: «И от сего убо вниде страх в душу мою и трепет в кости моа и смирися дух мой»21. О том, что именно таковой была эмоциональная реакция великого князя22, свидетельствует и «Летописец Никольский», в котором сообщается, что государь «удивися и ужасаеся»23. Именно этой реакцией только и возможно объяснить денежный вклад, привезенный Алексеем Адашевым в сентябре 1547 г. в Троице-Сергиев монастырь, в 7000 рублей, Беспрецедентный по меркам того времени (ни одно из пожертвований предшествующего правления отца и деда и близко не могло сравниться с ним), он свидетельствовал о неизжитом страхе Ивана и попытке умилостивить Бога.

Аналогичный удар Бог «нанес» Ивану и зимой 1548 г., когда провалился поход против казанских татар. Подвел ледовый покров Волги: из-за наступившего неожиданно тепла, он начал таять, утонули не только пушки и пищали, но и часть войска. Официальная летопись сообщает, что царь вернулся в город «с многими слезами». Б.Н. Флоря отмечает и другое сообщение летописца — необычайная теплота зимой наступила «Божиим смотрением»24. По-видимому, именно так и только так воспринимал эти события и сам Иван. Во всяком случае, вряд ли вне такого допущения можно понять последующее «смирение» молодого царя, его отказ от «безчинств», попытку сообразовать свое поведение с Божьими заповедями, что явным образом проявилось во всем его поведенческом облике. По сути, это был первый серьезный кризис идентичности царя. И «многие слезы» маркировали его остроту и неспособность справиться с ним своими силами.

Последнее утверждение аргументируется как самой исторической фактурой последующих событий, так и концептуальным знанием, наработанным в психологии и уточненным применительно к конкретному историческому времени. Неоспорим факт сближения Ивана IV в этот период с его будущим наставником и духовником Сильвестром25. Сам Иван в Первом послании Курбскому писал, что «спасения ради души своея» он стал повиноваться своему новому духовному пастырю. Характер этого наставничества можно со всей очевидностью уловить, полагаясь не только на отдельные реплики современников (Курбский писал, что Сильвестр явился к царю «за-клинающе его страшным Божиим именем». Иерей использовал «кусательные словесы нападающие… и порицающие», дабы крепкой уздой удерживать «невоздержание, и преизлишнюю похоть, и ярость»26), но и на общую стилистику текстов Сильвестра, отражающих авторитарную структуру его сознания. Достаточно обратиться к уже цитировавшимся страницам «Домостроя»: «Аще со-твориши се, — писал Сильвестр, — искорениши злое се беззаконие прелюбодеяние, содомский грех и любовник отлучиши, без труда спасешися»27.

Заметим, что отказа от тех же грехов требовал в своем обращении к царю и Максим Грек, который к тому же наставлял Ивана, что не следует открывать свои уши для клеветников, «ниже язык удобь двизати в досады и злословия и глаголы скверны»228. По-видимому, о том же говорил и Макарий. И опять-таки подчеркнем: стилистика наставления и характер восприятия молодым царем этих наставлений со всей очевидностью свидетельствуют об авторитарной природе сознания той и другой стороны. В одном из посланий Максима Грека Макарий изображается «учаща и советующа царю своему», а Иван — «покорне послушающа и приемлюща архиерейские советы и поучения»29.

Именно «страх, вошедший в душу», привел к тому, что оказалась открытой к наставлению та сторона идентичности Ивана, которая была «ответственна» за готовность не властвовать, но подчиняться. Ослабшее «Я» смогло принять диктат нормы и следовать до поры до времени в фарватере тех решений и ценностей, что на данном этапе олицетворял авторитет. Небрежение своими обязанностями, которое демонстрировал Иван до этого времени, ушло в прошлое. Восприняв и усвоив предложенное Сильвестром объяснение причин бедствий, постигших его самого и вверенное ему царство, Иван, как известно, удалил от себя потешников и содомитов, стал вникать в государственные дела.

Именно этот период правления Ивана IV был периодом наиболее интенсивной реформаторской деятельности нового его окружения, вошедшего в историческую литературу под названием «Избранная Рада». Вопрос о том, кто являлся автором этих реформ, вызвал немало споров в исторической литературе. Не вступая в дискуссию по этому вопросу, достаточно бесперспективную с точки зрения четкой определенности авторства тех или иных реформ, имеет смысл подчеркнуть, что неясность в определении их характера, равно как и споры по поводу их направленности, лишний раз свидетельствуют о том, что реформы, во многом изменившие и характер государственных институтов, и отношения их с сословиями, были сложным явлением, отражавшим всю противоречивость социальной ситуации в России того времени. Несмотря на эту оговорку, автор данных строк считает возможным утверждать, что наметившийся рост городских, посадских слоев, связанных с ремесленно-торговой деятельностью, внес существенно важную интонацию в реформирование, благодаря которому создавались условия для инноваций уже не традиционно феодального, но иного образца. Да, конечно, реформа системы управления, прежде всего, повлекла за собой резкое увеличение размеров Боярской думы. Да, конечно, Судебник 1550 г. нанес серьезный удар по свободе крестьян. Однако не следует забывать, что эти же реформы дали необходимые гарантии безопасности посадскому и отчасти сельскому населению, создав в ходе «земской реформы» суд выборных земских старост (отобрав соответствующие права от наместников и волостетелей).

Не следует забывать, что именно в середине века была законодательно оформлена такая важная правовая привилегия посадских людей, как торгово-ремесленная монополия, распространявшаяся на территорию определенного города. Стоит вспомнить и о закрепленном за духовенством праве на ту независимость от государственной власти, которой добилось католическое священство Запада еще в XII в. Словом, при всей противоречивости реформы говорили об одном — шел процесс дальнейшего оформления сословных корпораций как социальных общностей, способных отстаивать свои интересы. Процесс, хоть и отстающий во времени и отличный по стилистике, но во многом напоминающий те формы, в которых развивалась западноевропейская миросистема на пути Перехода от традиционности к новоевропейской социальности.

Николаева. Идентичность Ивана IV. — Стр 2

1 Чувство базисного доверия является фундаментальной предпосылкой ментальной устойчивости или витальности Эго — такова одна из центральных идей концепции идентичности Э. Эриксона, идей, широко вошедших в научный оборот современного психологического знания. Эриксон специально подчеркивал, что это чувство отличается от того сознательного переживания, которое доступно интроспекции. Это комплекс неосознаваемых ощущений ребенка, возникающих как результат реакции на индивидуальные запросы, начиная с младенческого возраста. На самых ранних стадиях он зависит «от качества связей ребенка с матерью», от того, вовремя ли он получает пищу, тепло и т. п. физиологически и психологически важные знаки внимания к его персоне. Это внутреннее состояние, определяющее готовность надеяться, полагаться на тех, кто извне обеспечивает его жизнь (так характеризует Эриксон глубинную психологическую основу данного комплекса), может быть более точно расшифровано как система фиксированных установок. Эриксон отмечает «лонгитюдный» характер этого полученного раннего опыта общения с близкими людьми. Лишение материнской заботы, отлучение от близких фигур, равно как и обделейность родительской любовью, не могут не сказаться на «радикальном снижении базисного доверия» и не откликнуться в характере построений отношений с миром уже взрослой личности. Такой вывод психоисторика подтвержден богатейшей клинической работой с пациентами как самого Эриксона, так и многих психоаналитиков. (См.: Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. С. 106−114; Он же. Молодой Лютер. С. 455.)

2Ключевский В.О. Сочинения. М., 1987. Т. 2. С. 176−177, 180. Несогласие Р.Г. Скрынникова с позицией В.О. Ключевского нуждается в дополнительном комментарии. Руслан Григорьевич оспаривает мысль о влиянии детского ощущения заброшенности и одиночества малолетнего царя на формирование взрослой идентичности Ивана. Он строит свою аргументацию, как представляется, на буквальном понимании и интерпретации слов источника. Им выступает переписка князя Василия и Елены Глинской. Когда Василию случалось по­кидать Москву без семьи, пишет историк, он слал «жене Олене» письма, повелевая сообщать, здоров ли «Иван-сын» и что кушает. Олена уведомляла мужа, как «покрячел» младенец и как явилось на шее у него «место высоко да крепко». На основании этого он делает вывод, что до 7 лет Иван был окружен материнской лаской. (См.:Скрынников Р.Г. Иван Грозный. М., 1983. С. 6.) Однако подобного рода внимание могло иметь источником мотивы «внешнего» по отношению к внутреннему миру ребенка характера — они могли определяться заботой о продолжении княжеского рода, чувствами долженствования, которые свойственны авторитарной структуре характера личности. Учитываяузость границ духовно-психологической сферы человека тогдашнего времени, это логично предположить. Ценность интимно-духовного общения даже с такими близкими людьми, как жена, дочь, сын, подразумевающего ту степень проникновения в интересы близкого, которая предполагает построение собственного поведения в отношении его как максимально учитывающего особенности его «Я», еще не могла быть обретена эпохой. В системе ценностных ориентации человека акцентирована была не столько даже значимость своего «Я» (которая, как правило, сопряжена с признанием значимости «Я» другого), сколько факт отражения этой значимости в глазах окружающих. Н.Ш. Коллман показала это на материале судов чести в России. Насилие и бесчестие женщины рассматривались, пишет исследовательница, как неизменно большее унижение для их отцов и мужей, ибо этим обнаруживалась их нерадивость в охране своих женщин или неспособность защитить их. (См.:Коллман Н.Ш. Проблема женской чести в Московской Руси ХУ-ХУП вв. // Социальная история. Ежегодник. 1998/1999. М., 1999. С. 214−215).

Конечно, это стремление имело и свою эмоциональную коннотацию — авторитарная личность в процессе защиты обиженного родственника невольно психологически идентифицировалась с ним, что не могло не менять границ интимной внутренней близости. Безусловно, эти идентификации прирастали и на базе иного опыта общения. И тем не менее порог доверительной интимности отношений близких в семье в эту эпоху был значительно снижен по сравнению с сегодняшним. Отчасти это и было психологической почвой для воспроизводства самой структуры авторитарного характера в Средневековье, где отношения строились на долженствовании, безоговорочности авторитета старшего в роде, семье и других сопутствующих им чертам. Об отношениях Елены Глинской к сыну прямых свидетельств в источниках нет. Однако косвенным свидетельством качества материнской заботы и ласки является факт отсутствия упоминаний о ней, что контрастирует с той информацией, которая позволяет судить о значимости образа царской мамки Аграфены Челядниной для малолетнего Ивана. Кроме того, Скрынников оставляет за рамками своей интерпретации факт раннего сиротства малолетнего царя.

3Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., 2002. СП.

4Там же.

5Такая оценка роли Аграфены в жизни малолетнего царя нисколько непротиворечит общей характеристике особенностей отношений к ребенку в рамках семьи тогдашней эпохи. Будучи приставлена к венценосному отпрыску, женщина, чьи основные помыслы сосредоточивались, в отличие от занятой борьбой за трон Елены Глинской, на персоне ребенка, была для него, несомненно, более близкой фигурой, чем остальные.

6Первое послание Курбскому // Памятники литературы Древней Руси (далее — ГГЛДР).

Вторая половинаXVIвека (Вып. 8).

М., 1986. С. 33.

7Такая картина опять-таки служит контраргументом доводам Р.Г. Скрынникова, оспаривавшего факт травматичности детского опыта ИванаIV. В частности, он пишет, что опекуны, пока были живы, не вмешивали мальчика в свои распри, за исключением того случая, когда приверженцы Шуйских арестовали в присутствии Ивана своих противников, а заодно и митрополита Иоасафа. «Враждебный (выделено мною. -И.Н.) Шуйским летописец замечает, что в то время в Москве произошел мятеж и „государя в страховании учиниша“. Царь Иван велел сделать к тексту летописи дополнения, которые значительно уточняли картину переворота. Мальчика разбудили „не по времени“ — за 3 часа до света — и „петь у крестов“ заставили». Далее Руслан Григорьевич заключает: «Ребенок, видно, не подозревал, что на его глазах происходит переворот. В письме к Курбскому он не вспомнил о мнимом (выделено мною. -И.Н.) страховании ни разу. Как видно, царь попросту забыл сцену, будто бы испугавшую его на всю жизнь». (См.:Скрынников Р.Г. Иван Грозный. М., 1983. С. 6.) Отсутствие в переписке с Курбским прямой отсылки к испытанному чувству страха вряд ли можно рассматривать как веский довод в защиту позиции историка. Помимо таких косвенных свидетельств пережитого «страхования», как зафиксированное памятью вынужденное «пение у крестов» до света, дополнения к Синодальному списку Никоновской летописи содержат и другие. В них говорится, в частности, о том, что «бояре пришли… с шумом», митрополита «с неподобными речьми и с великим срамом поношаста его и мало не убиша» (Цит. по:Флоря Б.Н. Иван Грозный. С. 14).

Все эти события, их психологическая атмосфера не могли не вызвать соответствующей эмоциональной реакции царя. Другое дело, что малолетний Иван вряд ли осознавал их как возможный государственный переворот, здесь Р.Г. Скрынников, безусловно, прав. Но это нисколько не умаляет значения данных событий для формирования психических особенностей личности взрослого царя.

8Хорни К. Невротическая личность нашего времени. Самоанализ. М., 1993. С. 31−34.

9Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., 2002. С. 15.

10Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1990. С. 142.

11Там же. С. 145.

12История о великом князе Московском / УПЛДР. Вторая половинаXVIвека (Вып. 8).

М., 1986. С. 222.

13Гуревич А.Я. Культура и общество средневековой Европы глазами современников. М., 1989. С. 97.

14Ср., напр., с диалогами Л.Б. Альберти «Домострой», «О семье». См. также:Брагина Л.М. Социально-этические взгляды итальянских гуманистов (IIпол.XVв.).

М., 1983. ГлаваII;Ревякина Н.В. Гуманистическое воспитание в Италии ХГУ-ХУ вв. Иваново, 1993.

15 Библиотека литературы Древней Руси. Т. 10: XVIвек. СПб., 2000. С. 132−134.

16Средневековая эпоха как на западной, так и на русской исторической почве во многом воспроизводила этот древний модус аккультурации или воспитания личности. Даже принадлежность к королевской семье не освобождала от побоев. Яркий пример тому — детство ЛюдовикаXIII, запечатленное дневниками его врача — Эроара. За обедом рядом с его отцом лежал кнут. Даже вдень коронации восьмилетнего Людовика ХШ подвергли порке. (См.: Демоз Л. Психоистория. Ростов на/Д., 2000. С. 67).

17Забелин И.Е. Домашний быт русских цариц вXVIиXVIIстолетиях. М., 1991.

18Фромм Э. .Бегство от свободы. М., 1990. С. 33, 34, 124.

19Фромм Э. .Психоанализ и этика. С. 117.

20ПСРЛ. Т. ХШ, ч. 2. С. 455.

21Емченко Е.Б. Стоглав. Исследование и текст. М., 2000. С. 247.

22Послания Ивана Грозного. М.; Л., 1951. С. 523.

23Памятники средневековой русской литературы. М., 1978. Т. 4,34. С. 621.

24Флоря Б.Н. Иван Грозный. М, 2002. С. 24.

25Зимин А.А. Реформы Ивана Грозного. М., 1960.С. 319;Кобрин В.Б. Иван Грозный. М., 1990. С. 32−35;Хорошкевич А.Л. Россия в системе международных отношений серединыXVIвека. М., 2003. С. 77−78.

26Памятники литературы Древней Руси. Вторая половинаXVIвека (Вып. 8).

М., 1986. С. 89.

27Голохвастов Д.П., Леонид. Благовещенский иерей Сильвестр и его писа­ния. — Чтения в обществе истории и древностей российских при Московском университете (Далее ЧОИДР).

1874. Кн. 1, отд.I. С. 82.

28Там же.

29Максим Грек. Сочинения. Т.П. Казань, 1860. С. 360.