Башляр нов рац

НОВЫЙ НАУЧНЫЙ ДУХ

Введение

Принципиальная сложность научной философии

План работы

После Уильяма Джемса часто повторяли, что всякий образованный человек неизбежно следует метафизике. Нам представляется, что более справедливо иное. Всякий человек, стремящийся к культуре научного мышления, опирается не на одну, а на две метафизики, причем обе они естественны, в равной степени убедительны, глубоко укоренены и по-своему последовательны, хотя одновременно и противоречат друг другу. Обозначим (в виде предварительной пометки) эти две фундаментальные сущности, спокойно уживающиеся в современном научном сознании классическими терминами «рационализм» и «реализм». И чтобы убе­диться в их мирном сосуществовании, задумаемся над следующим постулатом научной философии: «Наука есть продукт человеческого духа, создаваемый в соответствии с законами нашего мышления и адаптированный к внешнему миру. Посему она представляет два аспекта – субъективный и объективный, в равной мере необходимые, ибо мы не в состоянии изменять, несмотря ни на что, ни законы нашего духа, ни законы мироздания». Поразительное метафизическое заявле­ние, могущее привести как к некоему удвоенному ра­ционализму, способному обнаружить в законах миро­здания законы нашего духа, так и к универсальному реализму, накладывающему печать абсолютной неизменяемости на «законы нашего духа», воспринятые как часть законов мироздания.

Нет сомнения, что научная философия не прошла еще стадии очищения после вышеприведенного утверж­дения Э. Бути. Нетрудно показать, как, с одной сторо­ны, самый решительный рационалист исходит подчас в своих научных суждениях из опыта действительности, которой он фактически не знает, а с другой – самый непримиримый реалист прибегает к подобным же упрощениям. Но равным образом можно сказать и то, что для научной философии нет предпочтения ни абсолютного реализма, ни абсолютного рационализма, и поэтому научной мысли невозможно, исходя из некого одного философского лагеря, судить о научном мышлении. Рано или поздно именно научная мысль станет основной темой философской дискуссии и приведёт к замене дискурсивных метафизик непосредственно наглядными. Ведь ясно, например, что реализм, соприкоснувшийся с научным сомнением, уже не останется прежним реализмом. Так же, как и рационализм, изменивший свои априорные положения в связи с расширением геометрии на новые области, не может оставаться более закрытым рационализмом.

12 стр., 5951 слов

Философия 47

... развития «Абсолютной Идеи» по средст которого она саму себя воплощ. Ч-ий дух подчин законам разв ... понятием о котором будет рассуждать философия является Философия. Ф рассматривая об-во как слово залает ... однако атрибутивность сознания сомнительно, т.к. согласно научным исследованиям, материя существовала до появления ... вопрос предпол ответ «в этом»=форма ответа всякий раз огран смысл жизни «этостью» ...

Иначе говоря, мы полагаем, что было бы весьма полезным принять научную философию, как она есть, и судить о ней без предрассудков и ограничений, привносимых традиционной философской терминологией. Наука действительно создает философию. И философия также, следовательно, должна суметь приспособить свой язык для передачи современной мысли в ее своеобразии. Но нужно помнить об этой двойственности научной мысли, требующей одновременно реалистического и рационалистического языка для своего выражения. Именно это обстоятельство побуждает нас взять в качестве отправного пункта для размышления сам факт этой двойственности или метафизической неоднозначности научного доказательства, опирающегося как на опыт, так и на разум и имеющего отношение и к действительности, и к разуму.

Представляется вместе с тем, что объяснение дуа­листическому основанию научной философии найти все же не трудно, если учесть, что философия науки – это философия, имеющая применение, она не в состоянии хранить чистоту и единство спекулятивной философии. Ведь каким бы ни был начальный момент научной деятельности, она предполагает соблюдение двух обязательных условий: если идет эксперимент, следует раз­мышлять; когда размышляешь, следует экспериментировать. То есть в любом случае эта деятельность связана с трансценденцией, с выходом за некоторые границы. Даже при поверхностном взгляде на науку бросается в глаза эта эпистемологическая ее разнонаправленность, отводящая феноменологии место как бы под двойной рубрикой – живой наглядности и понимания, или, иначе говоря, реализма и рационализма. Причем если бы мы могли оказаться при этом (в соответствии с самой устремленностью научного духа) на передовой линии научного познания, то мы бы увидели, что современная наука как раз и представляет собой настоящий синтез метафизических противоположностей. Во всяком случае смысл эпистемологического вектора представляется нам совершенно очевидным. Он, безусловно, ведет от рационального к реальному, а вовсе не наоборот, как учили все философы, начиная с Ари­стотеля и кончая Бэконом. Иначе говоря, использование научной мысли для анализа науки, ее применение (l’application) видится нам по существу как идеализация. Мы постараемся раскрыть в данной работе имен­но этот аспект научной мысли. То есть то, что мы будем называть реализацией рационального, или, в более об­щей форме, реализацией математического.

12 стр., 5725 слов

Философия науки 2 Рассмотрение проблем

Министерство образования и науки Российской Федерации Московский психолого-социальный институт КОНТРОЛЬНАЯ РАБОТА ПО ДИСЦИПЛИНЕ «ФИЛОСОФИЯ» на тему: «Философия науки» Хабаровск 2009 Введение Цель написания этой контрольной работы – это изучить философию науки. Для этого мы должны рассмотреть философию науки, как отрасль философского знания, проблемы взаимоотношений науки, общества и человека и, ...

Между прочим, хотя эта потребность в применении несколько более скрыта в сфере чистой математики, она ощутима и в ней. Она привносит и в математиче­ские науки (внешне однородные) элемент метафизиче­ской двойственности, провозвестником которой была полемика между реалистами и номиналистами. Поэто­му, если порой и осуждают поспешно математический реализм, то лишь по той причине, что очарованы гран­диозными просторами формальной эпистемологии, работой математических понятий «в пустоте». Однако если не игнорировать неоправданно психологию математического творчества, то очень скоро приходит понимание того, что в активности математического мышления имеется нечто большее, чем формальная способность к вычислениям, и что любая чистая идея дублируется в психологическом применении примером, за которым раскрывается реальность. То есть при размышлении о работе математика обнаруживается, что он всегда проводит некое распространение полученного знания на область реального и что в самой сфере математики реальность проявляется в своей существенной функции: судит мысль. В более или менее тонкой форме, в более или менее неотчетливых действиях математический реализм рано или поздно усложняет мысль, восстанавливает ее психологическую преемственность, раздваивает в конечном счете духовную активность, придавая ей и здесь (как повсюду) форму дуализма субъективного и объективного.

Поскольку нас интересует прежде всего философия естественных, физических наук, нам следует рассмотреть реализацию рационального в области физического опыта. Эта реализация, которая отвечает техническому реализму, представляется нам одной из харак­терных черт современного научного духа, совершенно отличного в этом отношении от научного духа предше­ствовавших столетий и, в частности, весьма далекого от позитивистского агностицизма или прагматистской терпимости и, наконец, не имеющего никакого отноше­ния к традиционному философскому реализму. Скорее здесь речь идет о реализме как бы второго уровня, про­тивостоящем обычному пониманию действительности, находящемуся в конфликте с непосредственным; о реализме, осуществленном разумом, воплощенном в эксперименте – и поэтому корреспондирующая с ним реальность может быть отнесена к области непознаваемой веши в себе. Она обладает особым ноуменальным богатством. В то время как вещь в себе получает­ся (в качестве ноумена) посредством исключения фено­менальных характеристик, нам представляется очевидным, что реальность в смысле научном создана из ноуменальной контекстуры, предназначенной для того, чтобы задавать направления экспериментированию.

12 стр., 5595 слов

1 Роль науки в развитии общества.Научная деятельность, научные знания

... описывающих некий фрагмент реальности; • научные картины мира, рисующие обобщенные образы реальности, в которых сведены ... факторами именно потому, что в эксперименте исследователь имеет возможность варьировать ими ... человеческого духа величайшей ценности. Воображение восполняет недостаток наглядности в потоке отвлеченной мысли. ... достижений в той или иной сфере. Если же такая информация отсутствует, ...

Научный эксперимент представляет собой, следовательно, подтвержденный разум. То есть этот новый философский аспект науки подготавливает как бы воспроизведение нормативного в опыте; необходимость эксперимента постигается теорией до наблюдения, и зада­чей физика становится очищение некоторых явлений с целью вторичным образом найти органический ноумен. Рассуждение путем конструирования, которое Гобло обнаружил в математическом мышлении, появляется и в математической и экспериментальной физике. Всё учение о рабочей гипотезе нам кажется обреченным на скорый закат: в той мере, в какой такая гипотеза пред­назначена для экспериментальной проверки, она должна считаться столь же реальной, как и эксперимент. Она реализуется. Время бессвязных и мимолетных ги­потез прошло, как и время изолированных и курьезных.

Если непосредственная действительность – это простая предпосылка для научной мысли и более не объект познания, то следует перейти от описания того, что происходит, к теоретическому комментарию этого происходящего. Столь пространная оговорка удивляет, конечно, философа, который всегда хотел, чтобы объяс­нение ограничивалось распутыванием сложного, пока­зом простого в составном. Однако подлинно научная мысль метафизически индуктивна: как мы покажем в дальнейшем, она, напротив, находит сложное в простом, устанавливает закон, рассматривая отдельный факт, правило, пример. Мы увидим, с какой широтой обобщений современная мысль осваивает специальные знания; мы продемонстрируем некий род полемического обобще­ния, присущего разуму по мере того, как он переходит от вопросов типа «почему» к вопросам типа «а почему нет?». Мы предоставим место паралогии наряду с аналогией и покажем, что за прежней философией «как» в сфере научной философии появляется философия «а почему бы нет». Как говорит Ф. Ницше: все самое главное рождается вопреки. Это справедливо как для мира мышления, так и для мира деятельности. Всякая новая истина рождается вопреки очевидности, как всякий новый опыт – вопреки непосредственной очевид­ности опыта.

10 стр., 4762 слов

Человек и Реальность. Аспекты психических взаимоотношений

  «Процесс есть не что иное, как сам получающий опыт субъект» Уайтхед (13, 291)   Потрясения современного сознания событиями 20 века приоткрыли в нём сомнения о возможностях разума и рационального устройства бытия. Метафизическая уверенность наших предков сменилась бесконечной погоней за материальным благополучием, прикрытой отвлечённым гуманизмом. Современному человеку всё сложнее и ...

Итак, независимо от знаний, которые накапливаются и вызывают поступательные изменения в сфере научной мысли, мы обнаруживаем причину фактически неисчер­паемого обновления научного духа, нечто вроде свойства метафизической новизны, лежащей в самой его сущности. Ведь если научная мысль способна играть двумя противоположными понятиями, переходя, напри­мер, от евклидовых представлений к неевклидовым, то она действительно как бы пропитана духом обновления. Если думают, что здесь речь идет лишь о выразитель­ных средствах, более или менее удобном языке, тогда намного меньше внимания придавалось бы этому рас­цвету новых языков. Однако, если думать – что мы и попытаемся доказать, – что эти средства являются в какой-то мере выразительными, а в какой-то наводя­щими, подсказывающими, и что они ведут к более или менее полным реализациям, то нужно придавать этим расширениям сферы математики совершенно иной вес. Мы будем настаивать на дилемматичном значении но­вых учений, таких, как неевклидова геометрия, неархимедова концепция измерения, неньютонова механика Эйнштейна, немаксвеллова физика Бора и арифметика некоммутативных операций, которую можно было бы назвать непифагоровой. В философском заключении к нашей работе мы постараемся дать общую характери­стику некартезианской эпистемологии, которая, на наш взгляд, прямо подтверждает новизну современного на­учного духа.

Чтобы избежать возможных недоразумений, сделаем одно замечание. В отрицании прошлого нет, естествен­но, никакой самопроизвольности, и не стоит надеяться найти некий способ сведения, который позволит логи­чески вернуть новые доктрины в рамки прежних. Речь идет о подлинном расширении. Неевклидова геометрия создана для того, чтобы противоречить евклидовой. Скорее она представляет собой некий добавочный фак­тор, который и открывает возможность обобщения; за­вершения геометрического мышления, включения евкли­довой геометрии в своеобразную пангеометрию. По­явившаяся на границе евклидовой, неевклидова геомет­рия обрисовывает «снаружи» с высвечивающей точ­ностью границы прежнего мышления. То же относится и ко всем новым формам научной мысли, которые как бы начинают, после своего появления, освещать обратным светом темные места неполных знаний. На протяжении нашего исследования мы будем постоянно встречаться с этими характеристиками расширения, включе­ния в себя прошлого, индукции, обобщения, дополнения, синтеза, цельности. То есть с заместителями идеи но­визны. И эта новизна обладает действительной глуби­ной – это не новизна некоей находки, а новизна метода.

13 стр., 6119 слов

ГЭК НАУКА

... ее методологии Основные черты естественно научной реальности. Проблема естественно-научн реальности возн во 2п19в, т.к.. Н ... выстроить себя как позитивная наука. ------------------------------------------------------------3.(22) Осн пробл. методологии ест наук Научная метод-я зад-ся Аристот логикой,кот ... узнаем черты евр.нк–рац-ть, эпистемичность. Его взгляды: поиск чел-го мира за пределами культ-го ...

Перед лицом такого эпистемологического цветения можно ли продолжать твердить о некоей далекой реаль­ности, реальности туманной, непроницаемой, иррацио­нальной? Ведь это значило бы забыть о том, что науч­ная реальность уже находится в диалектическом отно­шении с научным Разумом. После того, как на протяже­нии многих веков продолжался диалог между Миром и Разумом, нельзя более говорить о немых экспери­ментах. Для того чтобы считалось, что эксперимент решительно противоречит выводам некоторой теории, необходимо, чтобы нам были показаны основания этого противоречия. Современного физика трудно обескуражить отрицательным экспериментальным результатом. Майкельсон умер, так и не найдя условий, которые могли бы, по его мнению, исправить его опыт по обна­ружению эфира. Однако на той же основе отрицатель­ного результата его экспериментов другие физики остроумно решили, что, будучи отрицательными в си­стеме Ньютона, эти экспериментальные результаты могут рассматриваться в качестве позитивных в систе­ме Эйнштейна, доказав тем самым на практике спра­ведливость философии «почему бы нет». Таким обра­зом, хорошо поставленный опыт всегда позитивен. Но этот вывод вовсе не реабилитирует идеи абсолютной позитивности опыта вообще, поскольку опыт может считаться хорошим, только если он полон, если ему предшествовал его проект, разработанный, исходя из принятой теории. В конечном счете, условия, в которых проходит эксперимент – это условия экспериментиро­вания. Этот простой нюанс вносит совершенно новый аспект в научную философию, поскольку он обращает внимание на технические трудности, которые нужно преодолеть, чтобы реализовать теоретически обдуманное и доказанное изучение реальной действительности, что происходит лишь тогда, когда оно подсказано попытками реализаций рационального.

5 стр., 2043 слов

Мифы и реальность о семьях лиц о ОВЗ (1)

Миф 1: "более 90% детей-инвалидов - дети алкоголиков/ наркоманов. а я - здоров, у меня инвалид не родится"  Статистики о % детей-инвалидов именно вследствие алкоголизма их родителей нет. В 60-80% случаев детская инвалидность обусловлена пренатальной патологией (из них 20% приходится на инфекции). В настоящее время просматривается тенденция к росту числа детей, больных детским ...

Иначе говоря, если мы задумаемся над характером научной деятельности, то обнаружим, что реализм и рационализм как бы постоянно обмениваются советами. По одиночке ни один, ни другой из них не могут представить достаточных с точки зрения науки свидетельств; в области физических наук нет места для такого вос­приятия явления, которое одним ударом обозначило бы основания реальности; но точно так же нет места и для рационального убеждения – абсолютного и оконча­тельного, которое обеспечило бы наши методы экспери­ментальных исследований фундаментальными катего­риями. Здесь причина методологических новаций, о чем мы еще будем говорить ниже. Отношения между теорией и опытом настолько тесны, что никакой метод – экспериментальный или рациональный – не может сохранить в этих условиях свою самостоятельную ценность. Более того, можно пойти дальше, сказав: самый блестящий метод кончает тем, что утрачивает свою плодотворность, если не обновляют объекта его приме­нения.

Следовательно, эпистемология должна занять свое место как бы на перекрестке дорог, между реализмом и рационализмом. Именно здесь она может приобрести, новый динамизм от этих противостоящих друг другу философских направлений; двойной импульс, следуя которому наука одновременно упрощает реальное и усложняет разум. Дорога, которая ведет от объясняе­мой реальности к прилагаемой мысли, тем самым сокращается. И именно идя по этой сокращенной дороге, стоит, на наш взгляд, развертывать всю педагогику доказательства, которая, как мы покажем это в послед­ней главе, является единственно возможной психологией научного духа.

В еще более общем виде вопрос можно сформули­ровать так: нет ли определенного смысла в том, чтобы перенести главную метафизическую проблему – относительно реальности внешнего мира – в саму область научной реализации? Почему нужно всегда исходить из противоположности между неопределенной природой и активным духом и считать, даже не обсуждая этого, что педагогика инициации и психология культуры – одно и то же, смешивать их между собой? Какое самомнение, полагаясь лишь на собственное Я, исходя из себя самого, пытатьсявоссоздать Мир за один час! Как можно надеяться постигнуть это простое и лишен­ное цепких характеристик Я, не обращаясь к существенной для него активности в сфере объективного познания? Для того чтобы отделаться от этих элементарных вопросов, нам будет достаточно рассмотреть проломы науки на фоне проблем психологии научного духа, подходя к проблеме объективности, как к наиболее трудной педагогической задаче, а не принимая ее как совокупность первичных данных.

Пожалуй, именно в сфере научной деятельности яснее всего проглядывает двойной смысл идеала объективности, реальный и. одновременно социальный аспект объективации. Как говорит А. Лаланд, наука направлена не только на ассимиляцию вещей среди вещей, но также прежде всего на ассимиляцию мыслящих индивидов среди других мыслящих индивидов. То есть без этой последней ассимиляции не было бы, так ска­зать, никакой проблемы. Перед лицом самой сложной реальности, если бы мы были предоставлены самим се6е, мы искали бы знания в области чувственно наглядного, прибегая к силе памяти, и мир был бы нашим представлением.Напротив, если бы мы целиком были привязаны к обществу, то искали бы знания только на стороне всеобщего, полезного, пригодного и мир был бы нашим соглашением.На самом же деле научная истина есть предсказание или лучше сказать, предначертание. Мы приглашаем мыслящих индивидов к объединению, провозглашая научную новость, переводя одним шагом мысль в эксперимент, связывая ее с экспериментом в процессе проверок: таким образом научный мир есть наша верификаиия. Поту сторону субъектаи по этусторону непосредственного объекта современная наука базируется на проекте. В научном мышлении рассуждение субъекта об объекте всегда принимает форму проекта.

Вместе с тем было бы, конечно, ошибкой пытаться извлечь аргументы из факта редкости действительных открытий, которым предшествуют поистине прометеев­ские усилия, ибо появление даже самой скромной науч­ной идеи не обходится без неизбежной теоретической подготовки. Как мы писали в нашей предыдущей работе, реально доказывают, а не показывают. Это особенно справедливо, когда идет речь об органическом явлении. К объекту, выступающему в виде комплекса отношений, применимы многие методы. Объективность может быть вырвана из социальных характеристик аргументации. К ней можно прийти, только показав дискурсивно и в подробностях метод объективации.

Этот тезис касательно предваряющего доказатель­ства, лежащий, как мы полагаем, в основе всякого объективного познания, тем более очевиден применительно к научной области. Уже наблюдение нуждается в целой совокупности предосторожностей, которые обязывают подумать, прежде чем наблюдать, которые, во всяком случае, меняют первоначальный взгляд на вещи, так что первичное наблюдение никогда не является удовлетворительным. Научное наблюдение всегда полемично: оно или подтверждает, или опровергает некоторый предварительный тезис, исходную схему, план наблюдения; что показывает, доказывая; оно иерархизирует видимые признаки: оно трансцендирует непосредственное; оно перестраивает реальное, после того, как перестроены собственные схемы. Естественно, что при переходе от наблюдения к эксперименту полемичый характер познания становится еще более явным. Поэтому нужно, чтобы феномен был отсортирован, отфильтрован, очищен, пропущен через жернова инстру­ментов, спроецирован на плоскость инструментов. Инструменты – суть не что иное, как материализованные теории. Из них выходят явления, которые на любой своей части несут теоретическую печать.

Если рассматривать отношение между научным фе­номеном и научным ноуменом, то речь не может идти более об отдаленной и праздной диалектике; мы имеем здесь дело с движением противоположностей, которые после некоторого исправления проектов всегда имеют тенденцию к действительной реализации ноумена. Истинная научная феноменология есть в сущности своей феномен техники. Она усиливает то, что раскрыла за поверхностью являющегося. Она обучается на том, что конструирует. Чудотворный разум рисует свои картины вслед за схемами своих чудес. Наука рождает мир не посредством магических импульсов, имманентных реальности, а посредством импульсов – импульсов рациональных, имманентныхх духу. Сформировав в итоге первоначальных усилий научного духа основу для изображения мира, духовная активность современной науки начинает конструировать мир по образцу разума. Научная деятельность целиком посвящена реализации рациональных ансамблей.

Мне думается, именно в этой активности технической идеи можно найти наилучшую меру существенной метафизической дихотомии, резюмированной во второй метафизической дилемме Ш. Ренувье, названной им дилеммой субстанции. Эта дилемма имеет решающее значение, поскольку определяет все остальные. Ренувье формулирует ее так: либо субстанция – это логический субъект качеств и неопределяемых отношений, либо «субстанция – это бытие в себе, и в качестве таковой она неопределима и непознаваема». Между двумя терминами этой дилеммы техническая наука вводит, на наш взгляд, третий термин – осуществленное существительное (lesubstantifsubstantialise).

Говоря в общей форме, существительное, как логический субъект, становится субстанцией, как только обретает некое системное, ролевое качество. Мы увидим на последующих страницах, как научная мысль конструирует таким образом целостности, которые объединяются посредством согласующих функций. Например, группировка атомов в веществе органической химии, получаемая посредством синтеза, позволяет нам ближе понять этот переход от логической химии к химии субстанциалистской, от первого смысла образа, использованного Ренувье, ко второму его смыслу. Точно так же и диа­лектика физической науки уже в силу того факта, что она оказывается действующей между более сближен­ными, менее разнородными полюсами, представляется нам более поучительной, чем массивная диалектика традиционной философии. Именно научная мысль от­крывает возможность более глубокого изучения психо­логической проблемы объективации.

* * *

Анализ современной научной мысли и ее новизны с позиций диалектики – такова философская цель этой небольшой книги. То, что нас поражало с самого нача­ла, так это тот факт, что тезису о единстве науки, про­возглашаемому столь часто, никогда не соответствовало ее стабильное состояние и что, следовательно, было бы опасной ошибкой постулировать некую единую эпистемологию.

Не только история науки демонстрирует нам альтернативные ритмы атомизма и энергетизма, реализма и позитивизма, прерывного и непрерывного; не только психология ученого в своих поисковых усилиях осцил­лирует все время между тождеством закона и разли­чием вещей; буквально в каждом случае и само науч­ное мышление как бы подразделяется на то, что долж­но происходить и что происходит фактически. Для нас не составило никакого труда подобрать примеры, кото­рые иллюстрируют такую дихотомию. И мы могли бы разобрать их; в таком случае научная реальность в каждой из своих характеристик предстала бы как точка пересечения двух философских перспектив; эмпирическое исправление оказалось бы всегда соединено при этом с теоретическим уточнением, так химическое ве­щество очищают, уточняя его химические свойства, в зависимости от того, насколько явно выражены эти свойства, вещество и характеризуется как чистое.

Но ставит ли эта диалектика, к которой нас пригла­шает научное явление, метафизическую проблему, относящуюся кдуху синтеза? Вот вопрос, на который мы не в состоянии оказались ответить. Разумеется, при обсуждении всех сомнительных вопросов мы намечали условия синтеза всякий раз, когда появлялась хоть какая-то возможность согласования – экспериментального или теоретического. Но это согласование всегда казалось нам компромиссом. И к тому же (что весьма су­щественно) оно отнюдь не снимает того дуализма, что отмечен нами и существует в истории науки, педагоги­ческой традиции и в самой мысли. Правда, эту двой­ственность, возможно, удается затушевать в непосред­ственно воспринимаемом явлении, приняв в расчет слу­чайные отклонения, мимолетные иллюзии – то, что противостоит тождеству феномена. Но ничего подобного не получается, когда следы этой неоднозначности обна­руживаются в научном явлении, именно поэтому мы и хотим предложить нечто вроде педагогики неоднозначности чтобы Припяти научному мышлению гибкость, необходимую для понимания новых доктрин. Поэтому, на наш взгляд в современную научную философию должны быть введены действительно новые эпистемологические принципы. Таким принципом станет, например, идея о том, что дополненные свойства должны обязательно быть присущими бытию; следует порвать с молчаливой уверенностью, что бытие непременно означает единство. В самом деле, ведь есть бытие в себе есть принцип, который сообщается духу – так же, как магическая точка вступает в связь с пространством посредством поля взаимодействий, – то оно не может выступать как символ какого-то единства.

Следует поэтому заложить основы онтологии дополнительного, в диалектическом отношении менее жесткие, чем метафизика противоречивого.

* * *

Не претендуя, разумеется, на разработку метафизики, которую можно было бы использовать в качестве основы современной физики, мы попытаемся придать больше гибкости тем философским подходам, которые используются обычно, когда сталкиваются с лаборатор­ной Реальностью. Совершенно очевидно, что ученый больше не может быть реалистом или рационалистом в духе того типа философа, который считал, что он спо­собен сразу овладеть бытием – в первом случае касательно его внешнего многообразия, во втором – со стороны его внутреннего единства. С точки зрения ученого бытие невозможно ухватить целиком ни средствами эксперимента, ни разумом. Необходимо поэтому, чтобы эпистемолог дал себе отчет о более или менее подвижном синтезе разума и опыта, даже если этот синтез и будет казаться с философской точки зрения неразрешимой проблемой.

В первой главе нашей книги мы рассмотрим именно это диалектическое раздвоение мысли и ее последую­щий синтез, обратившись к истокам неевклидовой гео­метрии. Мы постараемся сделать эту главу возможно короче, ибо наша цель в наиболее простой и ясной форме показать диалектическое движение разума. Во второй главе с этих же позиций мы расскажем о появлении неньютоновой механики.

Затем мы перейдем к менее общим и более трудным вопросам и коснемся следующих одна за другой дилемматичных проблем: материя и излучение, частицы и волны, детерминизм и индетерминизм. При этом мы обнаружим, что последняя дилемма потрясает сами основы нашего представления о реальности и придает ему странную амбивалентность. В связи с этим мы мо­жем опросить, действительно ли картезианская эпистемология, опирающаяся в своей сущности на тезис о про­стых идеях, достаточна для характеристики современной научной мысли? Мы увидим, что дух синтеза, вдохнов­ляющий современную науку, обладает совершенно иной глубиной и иной свободой, нежели картезианская сложность, и попытаемся показать, как этот дух широкого и свободного синтеза порождает в сущности то же диалектическое движение мысли, что и движение, вы­звавшее к жизни неевклидовы геометрии. Заключитель­ную главу мы назовем поэтому некартезианской эпистемологией.

Башляр нов рац — Стр 2

Естественно, мы будем пользоваться любой возмож­ностью, чтобы подчеркнуть новаторский характер со­временного научного духа. Это будет иллюстрироваться, как правило, путем сопоставления двух примеров, взя­тых соответственно из физики XVIII или XIX в. и фи­зики XX в. В результате современная физическая наука предстанет перед нами не только в деталях кон­кретных разделов познания, но и в плане общей струк­туры знания, как нечто неоспоримо новое.

ФИЛОСОФСКОЕ ОТРИЦАНИЕ

(Опыт философии нового научного духа)

Предисловие

Философская мысль и научный дух

Использование философии в областях, далеких от ее духовных истоков, — операция тонкая и часто вводя­щая в заблуждение. Будучи перенесенными с одной почвы на другую, философские системы становятся обычно бесплодными и легко обманывают; они теряют свойственную им силу духовной связи, столь ощутимую, когда мы добираемся до их корней со скрупулезной до­тошностью историка, твердо уверенные в том, что дважды к этому возвращаться не придется. То есть можно определенно сказать, что та или иная философская си­стема годится лишь для тех целей, которые она перед собой ставит, поэтому было бы большой ошибкой, совершаемой против философского духа, игнорировать та­кую внутреннюю цель, дающую жизнь, силу и ясность философской системе. В частности, если мы хотим разо­браться в проблематике науки, прибегая к метафизиче­ской рефлексии, и намерены получить при этом некую смесь философем и теорем, то столкнемся с необходи­мостью применения как бы оконченной и замкнутой философии к открытой научной мысли, рискуя тем са­мым вызвать недовольство всех: ученых, философов, историков.

И это понятно, ведь ученые считают бесполезной метафизическую подготовку и заявляют, что доверяют прежде всего эксперименту, если работают в области экспериментальных наук, или принципам рациональной очевидности, если они математики. Для них час фило­софии наступает лишь после окончания работы; они воспринимают философию науки как своего рода баланс общих результатов научной мысли, как свод важных фактов. Поскольку наука в их глазах никогда не завершена, философия ученых всегда остается более или менее эклектичной, всегда открытой, всегда ненадежной. Даже если положительные результаты почему-либо не согласуются или согласуются слабо, это оправдывается состояниемнаучного духа в противовес единству, которое характеризует философскую мысль. Короче говоря, для ученого философия науки предстает все еще в виде царства теней.

Со своей стороны, философы, сознающие свою спо­собность к координации духовных функций, полагаются на саму эту медитативную способность, не заботясь особенно о множественности и разнообразии фактов. Философы могут расходиться во взглядах относительно оснований подобной координации, по поводу принци­пов, на которых базируется пирамида эксперимента. Некоторые из них могут при этом идти довольно далеко в направлении эмпиризма, считая, что нормальный объективный опыт – достаточное основание для объяс­нения субъективной связи. Но мы не будем философа­ми, если не осознаем в какой-то момент саму когерентность и единство мышления, не сформулируем условия синтеза знаний. Именно это единство, эта связность и этот синтез интересуют философа. Наука же представляется ему в виде особого свода упорядоченных, доброкачественных знаний. Иначе говоря, он требует от нас лишь примеров для подтверждения гармонизирующей деятельности духа и даже верит, что и без науки, до всякой науки он способен анализировать эту деятельность, поэтому научные примеры обычно приводят, но никогда не развивают. А если их комментируют, то исходят из принципов, как правило, не научных, обращаясь к метафоре, аналогии, обобщению. Зачастую под пером философа релятивистская теория превращается таким образом в релятивизм, гипотеза в простое допу­щение, аксиома в исходную истину. Другими словами, считая себя находящимся за пределами научного духа, философ либо верит, что философия науки может ограничиться принципами науки, некими общими вопросами, либо строго ограничив себя принципами, он полагает, что цель философии науки – связь принципов науки с принципами чистого мышления, которое может не интересоваться проблемами эффективного объяснения. Для философа философия науки никогда не принадлежит царству фактов.

Таким образом, философия науки как бы тяготеет к двум крайностям, к двум полюсам познания: для философов она есть изучение достаточно общих принципов, для ученых же – изучение преимущественно частных результатов. 0на обедняет себя в результате этих двух противоположных эпистемологических препятст­вий, ограничивающих всякую мысль: общую и непо­средственную. Она оценивается то на уровне apriori, то на уровнеaposneriori, без учета того изменившегося, эпистемологического факта, что современная научная мысль проявляет себя постоянно междуaprioriиaposteriori, между ценностями экспериментального и рационального характера.

II

Создается впечатление, что у нас не было пока философии науки, которая могла бы показать, в каких условиях – одновременно субъективных и объективных – общие принципы приводят к частным результатам, к случайным флуктуациям, а в каких эти последние вновь подводят к обобщениям, которые их дополня­ют, — к диалектике, которая вырабатывает новые прин­ципы.

Если бы можно было описать философски это двой­ное движение, одушевляющее сегодня научную мысль, то мы бы указали прежде всего на факт взаимозаме­няемости, чередования a priori и a posteriori, на то, что эмпиризм и рационализм связаны в научном мышлении той поистине странной и столь же сильной связью, ко­торая соединяет обычно удовольствие и боль. Ведь в самом деле, здесь одно достигает успеха,, давая осно­вание другому: эмпиризм нуждается в том, чтобы быть понятым; рационализм – в том, чтобы быть примененным. Эмпиризм без ясных, согласованных и дедуктив­ных законов немыслим, и его нельзя преподать; ра­ционализм без ощутимых доказательств, в отрыве от непосредственной действительности не может полностью убедить. Смысл эмпирического закона можно выявить, сделав его основой рассуждения. Но можно узаконить и рассуждение, сделав его основанием эксперимента. Наука, как сумма доказательств и опытов, сумма пра­вил и законов, сумма фактов, очевидно, нуждает­ся, таким образом, в двухполюсной философии. А точнее, она нуждается в диалектическом развитии, поскольку каждое понятие освещается в этом случае с двух различных философских точек зрения.

То есть видеть в этом просто дуализм было бы не­правильно. Напротив, эпистемологическая полярность, о которой мы говорим, на наш взгляд, свидетельствует скорее о том, что каждая из философских доктрин, называемых нами эмпиризмом и рационализмом, эффективны в своем дополнении друг друга. Одна позиция завершает другую. Мыслить научно – значит занять своего рода промежуточное эпистемологическое поле между теорией и практикой, между математикой и опытом. Научно познать закон природы – значит одновременно постичь его и как феномен, и как ноумен.

Вместе с тем, поскольку в данной вводной главе мы хотим обозначить как можно яснее нашу философскую позицию, то должны добавить, что одному из указан­ных метафизических направлений мы отдаем все же предпочтение, а именно тому, которое идет от рационализма к опыту. Именно на этой эпистемологической основе мы попытаемся охарактеризовать философию современной физики, или, точнее, выдвижение на первый план математической физики.

Этот «прикладной» рационализм, рационализм, кото­рый воспринял уроки, преподанные реальностью, чтобы превратить их в программу реализации, обретает тем самым, на наш взгляд, некое новое преимущество. Для этого ищущего рационализма (в отличие от традиционного) верно то, что его невозможно практически исказить; научная деятельность, направляемая математическим рационализмом, далека от соглашения по поводу принципов. Реализация рациональной программы эксперимента определяет экспериментальную реальность без всякого следа иррациональности. У нас еще будет возможность показать, что упорядоченное явление более богато, чем природный феномен. А пока нам достаточно, что мы заронили в сознание читателя сомнение относительно расхожей идеи об иррациональной природе реальности. Современная физическая наука – это рациональная конструкция: она устраняет иррациональность из своих материалов конструирования. Реализуемый феномен должен быть защищен от всяких проявлений иррациональности. Рационализм, который мы защищаем, противостоит иррационализму и конструируемой на его основе реальности. С точки зрения научного рационализма, использование научной мысли для анализа науки не представляет поражения или, компромисса. Рационализм желает быть примененным. Если он применяется плохо, он изменяется. Но при этом он не отказывается от своих принципов, он их диалектизирует. В конечном счете философия физической науки является, возможно, единственной философией, которая применяется, сомневаясь в своих принципах. Короче, она единственно открытая философия. Вся­кая другая философия считает свои принципы неприкос­новенными, свои исходные истины неизменными и все­общими и даже гордится своей закрытостью.

III

Следовательно, может ли философия, действительно стремящаяся быть адекватной постоянно развивающейся научной мысли устраняться от рассмотрения воз­действия научного познания на духовную структуру? То есть уже в самом начале наших размышлений о ро­ли философии науки мы сталкиваемся с проблемой, ко­торая, как нам кажется, плохо поставлена и учеными, и философами. Эта проблема структуры и эволюции духа. И здесь та же оппозиция, ибо ученый верит, что можно исходить из духа, лишенного структуры и зна­ний, а философ чаще всего полагается на якобы уже конституированный дух, обладающий всеми необходимыми категориями для понимания реального.

Для ученого знание возникает из незнания, как свет возникает из тьмы. Он не видит, что незнание есть своего рода ткань, сотканная из позитивных, устойчивых и взаимосвязанных ошибок. Он не отдает себе отчета в том, что духовные потемки имеют свою структуру и что в этих условиях любой правильно поставленный объ­ективный эксперимент должен всегда вести к исправле­нию некоей субъективной ошибки. Но не так-то просто избавиться от всех ошибок поочередно. Они взаимосвя­заны. Научный дух не может сформироваться иначе, чем на пути отказа от ненаучного. Довольно часто ученый доверяет фрагментарной педагогике, тогда как научный дух должен стремиться к всеобщему субъективному формированию. Всякий реальный прогресс в сфере научного мышления требует преобразования. Прогресс современного научного мышления определяет преобразование в самих принципах познания.

Для философа, который по роду своей деятельности находит в себе первичные истины, объект, взятый как целое, легко подтверждает общие принципы. Любого родаотклонения, колебания, вариации не смущают его – он или пренебрегает ими как ненужными деталями, или накапливает их, чтобы уверить себя в фундаментальной иррациональности данного. И в том и в другом случае он всегда готов, если речь идет о науке, развивать философию ясную, быструю, простую, но она остается тем не менее философией философа. Ему довольно одной истины, чтобы расстаться с сомнениями, незнанием, иррационализмом: она достаточна для просветления его души. Её очевидность сверкает в бесконечных отражениях. Она является единственным светом. У нее нет ни разновидностей, ни вариаций. Дух живет только очевидным. Тождественность духа в акте «я мыслю» на­столько ясна для философа, что наука об этом ясном сознании тут же становится осознанием некоей науки, основанием его философии познания. Именно уверенность в проявлении тождественности духав различных областях знания приводит философа к идее устойчивого, фундаментального и окончательного метода. Как же можно перед лицом такого успеха ставить вопрос о необходимости изменения духа и пускаться на поиски новых знаний? Методологии, столь различные, столь гибкие в разных науках, философом замечаются лишь тогда, когда есть начальный метод, метод всеобщий, который должен определять всякое знание, трактовать единообразно все объекты. Иначе говоря, тезис, подобный нашему (трактовка познания как изменения духа), допускающий вариации, затрагивающие единство и вечность того, что выражено в «я мыслю», должен, безусловно, смутить философа.

И тем не менее именно к такому заключению мы должны прийти, если хотим определить философию научного познания как открытую философию,как сознание духа, который формируется, работая с неизвестным материалом, который отыскивает в реальном то, что противоречит предшествующим знаниям. Нужно прежде всего осознать тот факт, что новый опыт отрицает старый, без этого (что совершенно очевидно) речь не может идти о новом опыте. Но это отрицание не есть вместе с тем нечто окончательное для духа, способного диалектизировать свои принципы, порождать из самого себя новые очевидности, обогащать аппарат анализа, не соблазняясь привычными естественными навыками объяснения, с помощью которых так легко все объяс­нить.

В нашей книге будет много примеров подобного обо­гащения; но, не откладывая дело в долгий ящик, для иллюстрации нашей точки зрения приведем пример этой экспериментальной трансценденции из области самого эмпиризма, наиболее опасной для нас. Мы счи­таем, что подчеркнутое выражение вполне корректно для определения инструментальной науки как выходя­щей за пределы той, которая ограничивается наблюде­нием природных явлений. Существует разрыв между чувственным познанием и научным познанием. Так, мы видим температуру на шкале термометра, но обычно не ощущаем ее. Без теории мы никогда бы не знали, что то, что мы видим на шкале прибора и что чувствуем, соответствует одному и тому же явлению. Нашей книгой мы постараемся прежде всего ответить на возражение сторонников чувственной природы научного познания, которые пытаются в конечном счете любое эксперимен­тирование свести к считыванию показаний приборов. В действительности объективность проверки при таком считывании как раз и свидетельствует об объективности верифицируемой мысли. Реализм математической функции тут же подкрепляется реальностью экспериментальной кривой.

Если читатель не следил за нашим рассуждением, в соответствии с которым инструмент анализа рассмат­ривается как нечто находящееся за пределами наших органов чувств, то в дальнейшем у нас найдется целый ряд аргументов, с помощью которых мы конкретно по­кажем, что микрофизика постулирует свой объект за пределами привычных объектов. Во всяком случае, здесь перед нами разрыв в объективации, и именно поэтому у нас есть основание заявить, что опыт в физических науках представляет собой нечто за пределами обычно­го, некую трансценденцию, что он не замыкается в себе самом. В связи с этим рационализм, обеспечивающий этот опыт, и должен коррелятивно быть открытым по отношению к этой эмпирической трансценденции. Критическая философия, важность которой мы подчеркиваем, должна быть способна изменяться именно в силу этой открытости. Проще говоря, поскольку рамки понимания и анализа должны быть смягчены и расширены, психология научного духа должна быть построена на новых основаниях. Научная культура должна определять глубокие изменения мысли.

IV

Поскольку так трудно очертить область философии науки, мы хотели бы сделать ряд дополнительных ого­ворок.

При этом у философов мы попросили бы разрешения воспользоваться элементами философского анализа, взя­тыми из породивших их систем. Философская сила си­стемы концентрируется порой в какой-либо частной функции. Поэтому стоит ли научной мысли, которая так нуждается в философском руководстве, отказываться от этой функции? Например, так ли уж противоестест­венно использование такого превосходного эпистемологического орудия, каким является кантовская катего­рия, и проявление в этой связи интереса к организации научного мышления? Если эклектизм при выборе целей смешивает неподобающим образом вое системы, то эк­лектизм средств, я думаю, приемлем для философии науки, стремящейся рассматривать все задачи научной мысли, разобраться в разных типах теории, измерить эффективность их применения, и которая к тому же прежде всего хотела бы обратить внимание на факт су­ществования весьма различных способов открытия, сколь бы рискованными они ни были. Хотелось бы убе­дить философов расстаться с их претензией найти некую единственную и притом жестко фиксиро­ванную точку зрения, чтобы судить обо всей сфере столь обширной и изменчивой науки, как физика. Для того чтобы охарактеризовать философию науки, мы прибег­нем к своего рода философскому плюрализму, который один в состоянии справиться со столь разными элемен­тами опыта и теории, отнюдь не находящимися на одинаковой стадии философской зрелости. Мы определим философию науки как рассредоточенную философию (une philosophie distribuee), как философию дисперсированную (une philosophie dispersee).

В свою очередь научая мысль предстает перед нами в качестве очень топкого и действенного метода дисперсии, пригодного для анализа различных философем, входящих в философские системы. У ученых же мы попросим разрешения забыть на время о связях науки с ее позитивной деятельностью, с ее стремлением к объективности, чтобы обнаружить то субъективное, что остается в самых строгих методах. Мы начнем с того, что обратимся к ним с вопросами, которые выглядят как психологические, и постепенно покажем, что ни одна психология не порывает с метафизическими постулатами. Дух может изменять метафизику, но он не может обойтись без метафизики. Мы хотели бы спросить ученых: как вы полагаете, что ле­жит в основе ваших первых шагов в науке, ваших пер­вых набросков, ваших ошибок? Что заставляет вас из­менить свое мнение? Почему вы столь лаконичны, когда говорите о психологических основаниях некоего ново­го исследования? Поделитесь с нами прежде всего ва­шими сомнениями, вашими противоречиями, вашими на­вязчивыми идеями, вашими необоснованными убежде­ниями, наконец. Мы сделаем из вас реалистов. Мы по­кажем, что ваша философия без полутонов и без дуалистичности, без иерархии едва ли соответствует раз­нообразию ваших мыслей, свободе ваших гипотез. Ска­жите нам, что вы думаете не по выходе из лаборато­рии, а в те часы, когда, забывая о повседневной жизни, вы погружаетесь в научную жизнь. Представьте нам не ваш вечерний эмпиризм, а ваш мощный утренний ра­ционализм, а priori вашей математической мечты, сме­лость ваших проектов, невысказанные интуиции. Я ду­маю, если бы мы продолжили этот наш психологический опрос, то для нас стало бы почти очевидно, что научный дух тоже проявляет себя в виде настоящей философской дисперсии, ибо корень любой философской кон­цепции имеет начало в мысли. Разные проблемы научной мысли должны получить разные философские зна­чения. В частности, баланс реализма и рационализма не будет одним и тем же для всех понятий. По нашему мнению, уже на уровне понятия встают задачи философии науки. Или я бы сказал так: каждая гипотеза, каждая проблема, каждый опыт, каждое уравнение требуют своей философии. То есть речь в данном случае идет о создании философии эпистемологической детали, о научной дифференцирующей философии, идущей в паре с. интегрирующей философией философов. Именно этой дифференцирующей философии предстоит за­няться измерением становления той или иной мысли.

В общих чертах это становление видится нам как есте­ственный переход или превращение реалистического по­нятия в рационалистическое. Такое превращение никог­да не бывает полным. Ни одно понятие в момент его изменения не является метафизическим.

Таким образом, лишь философски размышляя относительно каждого понятия, мы можем приблизиться к его точному определению, т. е. к тому, что это определение различает, выделяет, отбрасывает. Лишь в этом случае диалектические условия научного определения, отличные от обычного определения, станут для нас более ясными, и мы поймем (именно через анализ деталей понятий) суть того, что мы называли философским отрицанием.

V

План нашей работы таков.

Чтобы проиллюстрировать предыдущие замечания, пока еще довольно неясные, в первой главе мы приве­дем конкретный пример той «дисперсированной философии», которая только и способна, с нашей точки зрения, исследовать чрезвычайную сложность современной научной мысли.

После первых двух глав, в которых будет дан ана­лиз чисто эпистемологической проблемы, мы рассмот­рим усилия по раскрытию научной мысли в трех абсо­лютно различных областях.

Сначала на уровне одной фундаментальной катего­рии, а именно субстанции, мы познакомим читателя с наброском некантовской философии, инспирированной идеями Канта, но выходящей за рамки классического учения. При этом мы обратимся также к одному философскому понятию, успешно использовавшемуся в нью­тонской науке, которое, на наш взгляд, нужно сде­лать открытым, чтобы лучше ориентироваться в хими­ческой науке завтрашнего дня. В этой главе мы приведем соответствующие аргументы в защиту нереализма и нематериализма с целью углубления наших представлений о реализме и материализме. Химическая субстанция будет представлена в этом случае как простой предмет процесса различения, а реальное – как момент осуществленной реализации. Нереализм (который и есть, по существу, реализм) и некантианство (по существу, рационализм), рассмотренные в контексте анализа по­нятия субстанции, предстанут перед нами в виде упорядоченных (несмотря на свою оппозицию) и духовно скоординированных явлений. Мы покажем, как между двумя этими полюсами – классическим реализмом и кантианством – зарождается промежуточное, весьма активное эпистемологическое поле, подчеркнув, что философское отрицание как раз и является своеобразным выражением этого примирения. Таким образом, понятие субстанции, столь противоречивое, казалось бы, если рассматривать его с односторонней позиции реа­лизма или кантианства, более тонким образом войдет в новое учение несубстанциализма. Философское отри­цание позволяет резюмировать сразу весь опыт и все мысли, имеющие отношение к определению субстанции. После того как категория будет открытой, мы увидим, что она способна объединить все нюансы современной химической философии.

Вторая область, где нами будет предпринята по­пытка расширения философии научного мышления, свя­зана с восприятием. И здесь мы будем опираться на точные примеры, благодаря которым станет ясно, что естественное восприятие – это лишь одна из форм вос­приятия и что для понимания иерархии воспринимае­мых связей важна свобода синтеза. Мы покажем дей­ствие научной мысли в перспективе работающего восприятия. И наконец, мы перейдем к третьей области – логике. Этому можно было бы посвятить специальную работу. Но даже немногих ссылок на научную деятельность здесь будет достаточно, чтобы показать, что наша способность к суждению не должна ничем сковываться, если мы хотим исследовать новые пути развития науки. Любые принципы ортодоксального разума могут быть диалектизированы и прояснены с помощью парадокса.

После попыток провести расширение анализа в та­ких различных областях, как категория, восприятие и логика, мы вернемся в заключении (чтобы не быть го­лословными) к принципам самого философского отрицания. Мы будем постоянно напоминать читателю, что философское отрицание не есть негативизм, что оно не означает занятие некой нигилистической позиции перед лицом природы. Напротив, оно ведет нас к конструк­тивной деятельности. Стремление, духа к работе и есть фактор эволюции. Грамотно мыслить о реальном – значит считаться с существующими противоречиями, ибо только так можно пробудить и изменить мысль. Диалектизация мышления связана с научным конструированием комплексных феноменов, свозрождением к жизни всех элементов и переменных мысли, которыми наука (как и обиходное мышление) пренебрегала в своих первых исследованиях.